Глава сорок вторая: Юля
Год спустя
Мы живем в Берне уже около восьми месяцев, но я до сих пор не могу надышаться его прохладным альпийским воздухом с нотками подсохшей хвои и чего-то, что существует только здесь и никак не хочет раскладываться на ароматические атомы.
Наверное, так пахнет дом, куда бежишь со всех ног.
Я быстро, почти вприпрыжку, поднимаюсь по широким светлым ступеням нашего дома, прижимая к груди плотный крафтовый пакет из любимого французского бистро на Марктгассе. Пальцы до сих пор ощущают тепло запеченного утиного окорочка с брусничным соусом и хрустящего багета. А еще там, кажется, целое ведро салата и нарезка сыров, половину их которых я готова есть только с прищепкой на носу. Но Дан их обожает, а я люблю его радовать — даже в мелочах, которые может организовать себе за пять минуть и один телефонный звонок. Я все так же не чувствую в себе ни малейшего призвания к кулинарным подвигам, а Дан только смеется, глядя на мои судорожные попытки отрезать ровный кусок хлеба, и говорит, что готовить в нашем доме будут либо рестораны, либо он сам.
Сегодня особенное событие — мой первый полноценный рабочий день после декрета.
Я взяла локальный проект здесь же, в Берне — консультации для небольшого европейского IT-стартапа. Никаких командировок, перелетов через океан и безумных ночных графиков. Я стала слишком зависима от дома и двух своих самых главных людей в своей жизни, чтобы расставаться с ними надолго. По крайней мере, не в ближайшее время.
Да и зачем куда-то бежать, если сегодняшняя встреча прошла максимально результативно, я готова работать и думаю, в ближайшее время точно смогу брать дочку с собой — она у нас вся в отца и очень коммуникабельная, обожает новые знакомства и улыбается миру всеми своими, пока еще беззубыми деснами.
Я мягко поворачиваю ключ в замке, осторожно толкая тяжелую дубовую дверь.
В прихожей тихо и светло. Серые шторы чуть колышутся от легкого сквозняка, на стойке для обуви — кроссовки Дана всех цветов радуги. Последняя его любимая пара выглядит как то, что должно было украшать выставку авангардного искусства, но Малинин из них не вылезает. Дочку, кстати, наряжает тоже он — кажется, даже у меня в гардеробе нет такого количества брендовых вещей, сколько их уже есть у Маруси. Я не вмешиваюсь, только потихоньку дурею, выставляя в сторис их очередное совместное фото в шизанутых образах.
Снимаю ботильоны и прислушиваюсь, стараясь не шуметь — из глубины нашей видовой кухни-гостиной доносится воркующий голос моего мужа, перемежаемый тихими, невероятно милыми младенческими писком и пузырящимся смехом.
Я замираю у дверного проема, прижимая пакет к груди, и боюсь сделать лишний вдох, чтобы не спугнуть их идиллию.
Дан стоит у кухонного острова в одних черных домашних штанах, и свет от точечных светильников подчеркивает его как всегда безупречный рельеф. Он немного похудел и бросил курить, хотя иногда, когда у нас обоих случается особенное настроение, позволяет себе одну или две сигареты.
На левом бедре отца, вальяжно, как принцесса, сидит наша полугодовалая Маруся.
Официально она Мария Даниловна, но с первого дня ее появления на свет Дан наотрез отказался от строгих имен и называет ее либо Марусей, либо Маняшей, либо — когда они оба в ударе — мелкой мафиози.
Маруся настолько копия своего отца, что я, шутки ради, иногда называю его «ксероксом». У нее такие же глаза, такая же широкая улыбка и такие же волосы, которых пока настолько мало, что мы с Даном радуемся каждом миллиметру длины. Я иногда огорчаюсь, что не могу даже заколку ей прицепить, на что Малинин с серьезным видом начинает описывать все преимущества двухстороннего скотча.
Яжемать из меня, к счастью, не получилась.
Дан, одной рукой удерживая нашего колобка, второй пытается перемять вилкой отварные брокколи и кабачки. Маруся в это время размахивает пластиковой ложкой, как дирижерской палочкой.
— Так, Маруся, слушай сюда, — серьезно, но с вибрирующей нежностью говорит Дан, наклоняясь к дочке так близко, что они трутся носами. — Моторное масло марки «Брокколи» почти готово к заправке. Если ты сейчас снова на меня его выплюнешь — я пожалуюсь маме, что ты нарушаешь регламент сервисного обслуживания. Поняла?
Маруся в ответ издает радостный визг, размахивая ложкой и привычно цепляется пальчиками в тяжелую серебряную цепочку у него на шее. Раньше там был крест из гвоздей, теперь — тонкая полоска шлифованного серебра, на одной стороне которого выбита дата нашей свадьбы, а на другой — дата рождения Маруси.
Иногда я так оглушительно счастлива, что приходится зажимать грудь руками, чтобы не выскочило сердце.
Я бы сильно лукавила, если бы сказала, что беременность прошла под радугой и с единорогами. Нет. Я боялась, ловила панические атаки перед каждым УЗИ и после каждого визита к врачу, когда казалось, что он слишком долго и подозрительно пристально изучает результаты моих анализов. Но Дан все время был рядом — шаг в шаг: делал мне базиликовую воду, водил на плавание, отходил на все курсы для будущих родителей без единого пропуска. И стоически терпел мои редкие слезы и глухие ночные тревоги.
Потом были роды. Сложные, затянувшиеся, закончившиеся экстренным кесаревым сечением.
Я помню холодный свет операционной, писк приборов и то, как Дан стоял в стерильном халате у моего изголовья, сжимая мою ладонь в своих согревающих пальцах. Подбадривал, целовал, вытирал лоб.
И когда детский плач, наконец, разрезал тишину операционной, прижался лбом к моему лбу и сказала, что весь мир врет, что чудес не существует. Потому что он только что своими глазами увидел одно из них — самое расчудесное.
Сейчас на моем, когда-то идеальном животе покоится тонкий, аккуратный след от операции — небольшая белесая ниточка шрама. Несколько лет назад я бы переживала из-за этого несовершенства, а сейчас я его просто обожаю, потому что Дан целует его каждый день. Делает это с таким трепетом и любовью, словно этот след — самое дорогое ювелирное украшение на свете. И говорит, что это свидетельство того, как в этот мир пришла наша маленькая «медицинская аномалия».
— А вот нечего на маму пенять, Малинин, — тихо смеюсь, делаю шаг в кухню и ставлю пакет на столешницу.
Дан оборачивается.
На его красивом загорелом лице моментально расцветает мальчишеская улыбка, от которой у меня по-прежнему, как и много лет назад, сладко ухает сердце.
— Марусь, смотри, кто пришел! — Дан поворачивает дочку ко мне, дурачась и подбрасывая ее на руках. — Главный добытчик нашей семьи вернулся с полей! Хочешь увидеть, как выглядит хобот мамонта?
Маруся радостно пищит и тянет ко мне ручки, по-прежнему размахивая грязной ложкой.
Я подхожу к ним вплотную. Вдыхаю животворящий коктейль запахов — детской присыпки, вареного брокколи, кокакольной дерзости Дана и его особенного запаха самого лучшего мужчины на свете.
— Привет, Маняша, — целую дочь в мягкую бархатную щечку, забирая ее на руки.
Она конечно же моментально пачкает мой пиджак, но мне вообще все равно.
Главное — надышаться ими обоими прямо сейчас. Заполнить опустошенный за день внутренний резервуар тепла.
Потискав дочку, поднимаю взгляд на мужа — Дан тоже жадно и глубоко дышит.
Со стороны мы, наверное, похожи на две взаимоопыляющиеся батарейки.
Я приподнимаюсь на цыпочках, обвиваю его шею свободной рукой и целую — просто притрагиваюсь губами к его губам, но Дан отвечает с сумасшедшей отдачей, аккуратно прижимая меня вместе с дочкой.
— Скучал? — шепчу ему в губы, немного подразнивая.
— До судороги, Ю, — очень честно отвечает он. — Весь день смотрел на часы. Маруся свидетель: мы тут без тебя почти придумали новую квантовую физику.
Я бросаю взгляд на пиалу с зеленым месивом на кухонном острове и не удерживаюсь от смеха.
— Малинин, скажи честно, этот «шедевр от шефа» точно съедобен? Выглядит, как краска для заборов.
— Эй, жена, попрошу без оскорблений кулинарного гения! — Дан делает возмущенное лицо, но его глаза смеются. — Это органический брокколи-мусс. Местная элита за такое в ресторанах сотни франков отдает.
— Тогда предлагаю бартер, — улыбаюсь и достаю из пакета наш ужин из ресторана. — Маруся ест это богическое блюдо, а мы с тобой едим приземленную утку и сыр. И… может откроем вино?
— Договорились, — Дан целует меня в губы еще раз — коротко, но так горячо, что по спине пробегают щекочущие мурашки.
Пока разбираюсь с бокалами и тарелками, Дан усаживает Марусю в детский стул и со всей брутальной серьезностью пытается скормить первую ложку пюре, сам открывая рот вместе с ней.
Я не могу на них не смотреть — сажусь за кухонный остров, подпираю щеки кулаками и просто таю. Почти до самого хвостика — и мне не стыдно, что в эту минуту во мне нет ни силы, ни хватки, а желание нагибать мир спокойно спит на коврике в прихожей.
Моя Вселенная больше не похожа на бункер, но именно сейчас я абсолютно уверена, что она никогда не рухнет.
Потому что теперь у нее правильная орбита.
Здесь. В этом доме. В его руках. Навсегда.