ГЛАВА 26

Рисве поставил передо мной плошку, легко запрыгнул на валун, усаживаясь на пятки напротив, и стал выкладывать содержимое сумки. Два ножа, побольше и поменьше, с лезвиями из полупрозрачного зеленоватого материала, бывшего, судя по всему, вулканическим стеклом, плоский, размером с ладонь кусок чего-то, напоминающего то ли хорошо высушенное дерево, то ли кость, пару скрученных в маленькие рулончики кусков кожи и еще несколько предметов, о назначении которых я не имела представления. А еще три свертка из крупных, покрытых восковым налетом листьев и миниатюрную копию тех больших емкостей, за переносом которых я застала Арни. Внутри переливалась золотисто-молочная жидкость.

— Это что? — взяла я мисочку с круглыми желтоватыми почти прозрачными ягодами и понюхала их.

Запах совсем не съедобный. Скорее напоминало нечто парфюмерное. Кедр, что-то насыщенно пряное и легкий дымный оттенок, тот самый, что я уловила от Рисве в самый первый раз, когда он пребывал в образе пугающего монстра. На мгновение рациональная часть моего разума запротестовала от невозможности таких метаморфоз, но я отмахнулась. Я все это видела своими глазами, так что тут бессмысленно как раз отрицать очевидное, пусть пока и не имеющее для меня никакого научного объяснения. Обыкновенное чудо. Буду привыкать к этому словосочетанию.

— Нотге, не пробуй это, — торопливо накрыл Рисве ладонью содержимое плошки.

"Мужские ягоды" — дал объяснение с небольшой паузой "волшебный переводчик", непонятно как спроецированный прямиком мне в сознание. Нейропрограммирование, конечно, более объяснимо, но не с таким всеобъемлющим и многогранным эффектом и не без сложных приборов тем более. Еще одно обыкновенное тут для всех чудо. И для меня теперь.

— Мужские ягоды для… хм-м-м, — пробормотала я, смущаясь от свойства первого пришедшего мне на ум и сейчас показавшегося не слишком уместным.

— Да, — простодушно кивнул Рисве и, схватив одну, размял между пальцами, а потом потянулся к воде своей длинной рукой, выставляя на мое обозрение тут же напрягшиеся под смуглой кожей упругие мышцы на боку и косые живота, дразняще исчезающие под свободными штанами. Он, смочив ягодку, моментально взбил плотную пену и мазнул по своему запястью. — Чтобы мыться и не пахнуть так же, как женщины, мы пользуемся ими.

— Ах вот для чего. — Черт, я покраснела. Мыться, Софи, а не повышать потенцию. Вот же…

— А ты подумала? — с любопытством заглянул Рисве мне в лицо, сполоснув руку и взявшись за нож с двумя острыми краями и плоский кусочек непонятного материала.

— Для… э-э-эм… мужской силы. — Он совершенно непонимающе поднял брови и озадачено моргнул. — Не важно. Забудь.

И почему мне кажется, что местные мужчины до смертного одра не имеют понятия о такой вещи, как импотенция, и прочих расстройствах сексуальной сферы?

— Ты ничего не успела толком поесть, — кивнул Рисве мне на свертки из листьев, принимаясь строгать, и мой желудок, как по команде, заурчал. — Ты ешь, я вырезаю гребень.

Не вопрос, а прямое указание, но мне почему-то понравилось.

— Нет "не важно" во всем, что касается тебя, — самым обыденным тоном, без крошечной нотки пафоса, продолжил он. — Я хочу знать тебя. Хочу знать о мире, который подарил мне мою анаад.

— Смысл? — уставилась я на свои ладони. — Мне туда никогда не вернуться, так что логичнее как раз мне все узнать о твоем.

— О нашем, Софи, — мягко поправил меня Рисве, не отрываясь при этом от работы. — А тот мир, в котором ты родилась и выросла — часть тебя.

Ну почему эти простые взмахи ножа, превращающие бесформенный кусок деревяшки в нечто иное, должны выглядеть так сексуально? Мужчина, создающий что-то своими руками, пусть мелочь… Как часто я была этому свидетелем там, в прошлой жизни, где почти все делают машины, и все, что нужно — это задавать программы и отдавать нужные команды? Что-то не припоминаю.

— Эта часть в прошлом, — пожала я плечами. Сожалея, но не испытывая отчаяния.

— Все равно. В моей Софи нет неважных частей. Так что поешь и расскажи мне. — Снова указание, странным образом заставляющее меня улыбнуться.

Послушно развернув один из листьев, я нашла там небольшие обжаренные кусочки, скорее всего, мяса и поднесла один ко рту, но тут же вспомнила, что Рисве из-за моей почти истерики тоже остался без завтрака, и подвинула наше импровизированное блюдо к нему. Мужчина на секунду замер, прикусил краешек нижней губы и вдруг сверкнул на меня своими темными глазами с неприкрытым озорством.

— Руки заняты, — сказал он, принявшись строгать и резать с еще большим усердием, чем прежде.

Он подначивал меня накормить его с рук? Что же, мне не сложно. Выбрав кусочек посимпатичнее, я наклонилась вперед, предлагая ему. Он подался вперед стремительно, будто боялся, что передумаю, и сомкнул губы на кончиках моих пальцев. Волна последовавших за этим ощущений заставила меня просто оцепенеть от своей интенсивности. Казалось, он коснулся меня одновременно в каждом чувствительном участке тела, обласкав и согрев его абсолютно непристойно и бесконечно невинно. Мамочка, это что же такое?

— Ешь, Софи, пожалуйста, — прошептал мне Рисве, и я осознала, что так и сижу, наклонившись к нему и держа руку в воздухе.

Я последовала его совету, захватив еды для себя, и мужчина проследил горящим взглядом за моими пальцами, которые только что касались его, и гулко сглотнул. Не в состоянии разорвать визуальный контакт, я стала жевать, хотя, по-моему, еда совсем не имела вкуса. Либо это мои сдуревшие рецепторы жаждали совершенно иного пиршества. За первыми разделенными кусочками последовали еще, и с каждым атмосфера между нами становилась все раскаленнее, лица ближе, а дыхание чаще.

Рисве шумно вздохнул и мотнул головой, как будто отряхивая с волос воду, прерывая наши головокружительные гляделки.

— Я так никогда не доделаю этот гребень, — нервно пробормотал он и, наклонившись снова к воде, несколько раз плеснул себе на лицо.

Может, его это и отрезвило, но не меня. Необычайно длинные и густые ресницы, обрамлявшие его глаза, слиплись в потрясающие стрелочки, с искрящимися каплями, подрагивающими на концах, откуда они срывались и летели вниз, заставляя меня невольно следить за ними. И, естественно, это привело к тому, что я уставилась на его великолепный пресс. А извилистые поблескивающие ручейки, ползущие по нему с густых зарослей бороды ниже и еще ниже, никак не помогали моему здравомыслию. Я пялилась, в прямом смысле слова, самым беспардонным образом и как раз туда, куда не стоило бы смотреть женщине, не желающей спровоцировать мужчину на переход к активным действиям.

— Со-о-офи-и-и, — еле слышно простонал Рисве и, бросив нож, вскочил и прыгнул рыбкой с нашего камня в озеро.

Черт, что ты вытворяешь, Софи? Что-что… хочу. Просто хочу, так, что внутри все сводит и тянет от предвкушения. Всего и сразу. Жизни.

Когда он выбрался из воды, я пораженчески закрыла глаза, ибо смотреть, как мокрая ткань штанов облепила его мускулистые длинные ноги, было чревато. Такое чувство, что кто-то сменил мои мозги, пока я спала после обряда, или местная пища содержит гигантскую дозу стимуляторов, или действительно чертов Кугейр точечно бьет в мою лимбическую систему и гипоталамус, превращая в сексуально озабоченную. Сев к Рисве боком, я принялась нарочито внимательно рассматривать пейзаж, параллельно рассказывая о своей жизни с того момента, как начала осознавать себя. Безостановочно говорить было решительно безопаснее, чем смотреть на Рисве или размышлять, насколько быстро процедура окультуривания его внешности превратится в нечто дикое. С тем, что так и будет, я окончательно смирилась — не робкая девчонка ведь, и сразу стало легче дышаться. Мой, мысленно уже состоявшийся, любовник налегал на работу, слушая мою болтовню о путешествиях по всему миру с родителями. Начать рассказ было немного сложно, потому как скатиться до того, чтобы подбирать названия обыденным для меня вещам, вроде современных вертолетов или личных глайдеров, именуя их "теми самыми летающими волшебными коробками или кораблями", мне показалось глупым и неуважительным к его интеллекту. Поэтому я говорила, пользуясь привычными терминами, решив, что буду как-нибудь отвечать на его наводящие вопросы. Но спрашивал Рисве мало и совсем не о технических "чудесах", самодвижущихся надземных тротуарах или бытовых приборах. Ему гораздо интереснее было знать, скучала ли я по родным, когда оставалась одна, какой вкус и аромат имели пироги, что пекла моя мама, оказываясь наконец дома, как были устроены те самые мои любимые качели во дворе, о которых я упомянула и где я проводила много часов, читая. Нравилось ли мне больше путешествовать или пребывать дома, предпочитала ли я компании друзей или быть одной, как рано вставала дома, любила ли плавать, бегать, чего боялась в детстве. Все его вопросы были не о мире вокруг меня и его подробном устройстве, а о том, как я себя в нем чувствовала, к чему была привязана или что отвергала. В общем, обо мне и только. Будто все остальное являлось всего лишь обрамлением, декорацией, что важна только в ракурсе взаимодействия с главным объектом внимания. Моя эгоцентричность воодушевилась, ведь говорить о себе и только о себе, о воспоминаниях, ерундовых и не очень переживаниях, важных только для тебя ощущениях, а не о сухих фактах биографии, работе, достижениях, амбициях с тем, кто тебя действительно слушает, а не просто делает вид, оказывается так легко и увлекательно. Настолько, что я даже смутилась, когда Рисве прервал меня, продемонстрировав на широкой ладони готовый гребень с пятью толстыми зубьями. Ведь я болтала без умолку, не удосужившись задать ни единого ответного вопроса, словно мне и вовсе было плевать. Но внезапное смущение отнюдь не отменяло того, что после этого словесного излияния в моей голове появилась некая приносящая странное удовольствие пустота, будто бесследно стали испаряться не только те переживания, которые я сейчас отодвинула в сторону осмысленно, но и другие, глубоко спрятанные по углам сознания, имеющие обыкновение выскакивать неожиданно и не кстати. Мне легко-о-о, не знаю почему, но легко и все, а заниматься самоанализом я не собираюсь. Потому что займусь абсолютно другим.

Взяв с ладони неуверенно улыбающегося Рисве гребень, я погладила его, проверяя гладкость, которой он добился, отполировав теми самыми кусочками кожи, хотя больше это было похоже на грубую шкуру какой-то рептилии.

— Обещаю, позже я сделаю еще и гораздо лучше, когда будет побольше времени, — сказал он, заглядывая мне в глаза, явно пытаясь угадать реакцию.

— Наверное, ты даже не представляешь, насколько это потрясающе, почти волшебно для меня, — улыбнулась я в ответ, продолжая поглаживать вещицу, созданную его руками на моих глазах. Никаких тебе станков, моделирующих и самостоятельно все изготавливающих принтеров, лишь его ловкие сильные пальцы, нож и лоскутки кожи. Пусть безделушка, мелочь, но от нее тепло его рук будто перетекало в мои, устремляясь прямиком к сердцу. Собираюсь это зачислить тоже в разряд обыкновенных чудес.

— Софи… — Рисве покраснел настолько, что этого не могла скрыть даже его бронзовая кожа, и, рвано вздохнув, опустил глаза, бормоча: — Моя Софи…

И мне тут же захотелось почувствовать жар этого румянца под своими ладонями, губами и узнать, смогу ли сделать его еще ярче, превратить из смущенного в горячечно-возбужденный.

— Так, приступим, — одернув себя, вскочила я на ноги, обходя его, и подхватила первую прядь. — Ну-ка, что тут у нас.

Его волосы были еще чуть влажными на запутанных концах, но уже успели просохнуть почти по всей длине. Шелковистые и гладкие на ощупь у корней, они превращались дальше в жуткий хаос. На секунду я задалась вопросом, можно ли вообще это распутать и не уйдет ли на это целый день. А с другой стороны, никто нас не подгоняет, я больше никуда в этой жизни не спешу и не опаздываю.

— Предупреждаю: я, конечно, женщина, но возне с волосами не обучена, всегда как-то носила короткую стрижку, и пижамных вечеринок с подружками с взаимным причесыванием у меня не было, так что не обессудь, если случайно сделаю больно, — скривилась я, представив, что с моими умениями могу оставить бедного Рисве лысым.

— Ты мне больно? — фыркнул мужчина. — Уж не своими прикосновениями точно, Софи.

Ну ладно, приятно, что ты в меня веришь, здоровяк. Сильно нервничая и осторожничая, я наклонилась и стала теребить и расплетать узлы, прочесывать прядь за прядью. И вскоре сама не заметила, что не только абсолютно успокоилась, но и впала в какое-то подобие транса, увлекшись процессом настолько, что не замечала времени и усталости от непривычных движений в мышцах поясницы, плеч и шеи. Сначала опустилась на корточки за спиной Рисве, а под конец вообще уселась на камни, разбирая последние колтуны. Несмотря на то, что на гребне было всего пять толстых зубьев, он точно был наделен некой чудесной силой, и даже самые скрученные места будто распадались по собственной воле, хотя и могло показаться, что тут без выстригания не обойтись. Рисве во время всей процедуры был тихим, я даже не слышала его дыхания, зато это щедро компенсировалось моим озабоченным сопением. Уже справившись с худшим, я все чесала и чесала, пропуская между пальцами тугой шелк прядей, и не могла остановиться, завороженная ощущением скольжения этой великолепной черной, словно нефть, гривы по коже моих ладоней и запястий. Опомниться меня заставило мощное, прямо-таки всем огромным телом, содрогание Рисве и его рваный стон, когда я, не сдержавшись, подалась вперед и потерлась лицом о сотворенное моими руками роскошество. Очнись-очнись, Софи, у тебя тут еще есть работенка, и впадать в тактильную эйфорию рановато.

Зачерпнув краем плошки чуть воды, я раздавила терпко пахнущие ягоды и легко вспенила все кончиками пальцев. Обошла Рисве, примеряясь, как же поудобнее подступить к бритью. Если он встанет, то мне понадобится скамейка для полного доступа, пока сидит — мне придется выплясывать перед ним с острейшим ножом в руках, между прочим. Снова присесть? Мужчина наблюдал за моими терзаниями хоть и неотрывно, но молча, оставляя возможность самой решить. Поставив емкость с мылом на камень и положив рядышком нож, я опустилась на колени и уставилась в лицо Рисве. Надеюсь, я все сделаю правильно, не заставлю его истечь кровью и сто раз пожалеть, что подпустил меня к себе. Мгновенно залипла в неподвижности, когда наши взгляды пересеклись. С трудом заставила себя оторваться, зачерпнула пены, мазнула по его бороде и взглянула выше в поисках его реакции, и вот оно снова — это моментальное провисание времени, стоило только нашим глазам встретиться.

— Не… не мог бы ты пока закрыть их, — промямлила я. Более идиотской просьбы не придумаешь, но, черт возьми, таким темпом Рисве никогда не будет брит.

Он послушался беспрекословно. И совершенно напрасно. Мало того, что этот факт его полного доверия едва знакомой неумехе с острейшим лезвием в руках вызвал приступ щемящего трепета внутри, так еще и с закрытыми глазами, чувственно подрагивающими ноздрями и чуть приоткрывшимися в предвкушении нового моего прикосновения ртом он выглядел намного горячее, чем прежде. Да во имя Вселенной, Софи, просто прими тот факт, что этот мужчина в любом виде кипятит твои внезапно оскудевшие мозги и кровь во всем остальном организме.

Трясущаяся от бурлящих внутри желаний, я еще кое-как обмазала его пеной и едва сдержала фырканье, подумав, что он так стал слегка похож на Деда Мороза. Самого сексуального в мире, в двух мирах из возможных. Но вот как настал момент непосредственно бритья, мне оказалось внезапно не до веселья. Поднесенная к лицу Рисве рука кошмарно дрожала, и лезвие устроило дикую пляску. И сколько бы я ни отстранялась, стараясь унять это безобразие, и не подступала к делу снова, ничего не выходило. Я раздраженно выдохнула и плюхнулась на пятки, уже готовая признать неспособность справиться с этой задачей.

— Можно я скажу? — очень тихо спросил мой несчастный подопытный, абсолютно терпеливо сносивший до сих пор мое пыхтение и приноравливание.

— Скажи, чего уж там, — разрешила я, ожидая услышать предложение научить меня незнакомому ремеслу брадобрея.

— Тебе будет намного удобнее, если ты сядешь на мои колени. Обычно наши женщины так это и делают, — сказал Рисве, по-прежнему сидя с послушно зажмуренными глазами.

Вот, значит, как. С точки зрения удобства, оно-то, само собой, сподручнее. Но учитывая тот факт, что мне малейшего прикосновения к нему хватает, чтобы мгновенно обращаться в похотливую самку, начисто лишенную мозгов… Может, это тоже какое-то из разряда местных чудес, служащих для облегчения вступления в сексуальный контакт малознакомых особей в условиях ограниченности времени? Софи, да сейчас самое время пытаться реанимировать ученого и начать анализировать, конечно. Дурацкие умозаключения и выстроенные версии твоего мужчину не побреют, да и тебе ни капли здравомыслия или способности сопротивляться этому безумному влечению не добавят. Ну, выходит, на колени.

Что же тут сложного? Перекинуть ногу, встать лицом к лицу, опуститься. Сколько раз я оказывалась с мужчинами в такой позе, и одежды на нас было куда как меньше, да и занятие тогда было гораздо менее невинным, чем предстоящее бритье. Да что за чушь. Как только наши тела соприкоснутся, не останется между нами места никакой невинности. Ох, Глыбушка мой, прощайся со своим воздержанием, нападет на тебя озверевшая земная баба и развратит дальше некуда. Вот только сама трястись перестанет, как в лихорадке, и справится с невесть откуда подкравшимся новым приступом коварной, только и ждущей возможности напасть паники.

Так я и застыла, едва почувствовав его между моих ног, близко-близко. Острое ощущение тепла там, где мои бедра соприкасались с его. Мышцы как заклинило, в ушах грохот, дыхание поверхностное, вокруг ребер — жутко сжавшие тиски, перед глазами мельтешение взбесившихся черных точек, да и само зрение стремительно становилось тоннельным. Нужно успокоиться, Софи, нужно-нужно-нужно.

— Софи-и-и, — вкрадчиво, почти нараспев позвал меня Рисве, — Со-о-офи-и-и. Отпусти ее, Софи-и-и.

— К… Кого? — выдавила, напрягая сжавшееся в спазме горло.

— Лойфу, Софи, — все так же мягко, будто убаюкивал, ответил мужчина. — Дай ей дышать и говорить с тобой и со мной.

Все так же, не открывая глаз, он поднял свою огромную ладонь и стал медленно, позволяя мне четко видеть каждый миллиметр продвижения, приближать ее к моей груди. Осторожно, почти невесомо сначала, он прикоснулся ко мне ниже ключиц, чуть подождал и только потом постепенно сделал контакт полноценным.

— Позволь, Софи, позволь дышать ей и себе, — прошептал он и так же бесконечно неторопливо и деликатно устроил вторую ладонь между лопаток. Растопырил пальцы на обеих руках, будто создавая непроницаемую защиту вокруг моего сердца. И во мне что-то сломалось. Судорожно вздохнув, совершенно неизящно плюхнулась, окончательно седлая его бедра, подалась вперед и уткнулась лицом в его могучее плечо, обхватывая шею и обвивая ногами. Плевать на то, что вся щека и волосы оказались в пене. Сейчас я отчетливо чувствовала лишь его ладони, как по волшебству управляющие моим дыханием и сердцебиением и чудесным образом синхронизирующие их с его собственными. Рисве меня не поглаживал и не качал, просто держал, молча, терпеливо, освобождая. Жестокая хватка, стиснувшая легкие и горло, стремительно разжималась, одеревеневшая спина расслаблялась, нормальное восприятие окружающего мира возвращалось, потому что в этот момент он и был всем этим миром. Огромный, бесконечно сильный, бережный, безопасный, абсолютно открытый, вдыхающий со мной в одном, постепенно выравнивающемся ритме.

— Хорошо? — еле слышно спросил наконец он, и я повернула голову.

— Я тебя поцеловать хочу, — внезапно даже для себя пробормотала я, посмотрев на его рот в облаке пены.

— Поцеловать, — повторил он и сглотнул.

— Да. И как только я избавлюсь от этой твоей проклятущей бороды, то сразу это сделаю.

— Спасибо, что предупредила. Мне нужно быть к такому готовым, — ровным тоном, но сильно просевшим голосом ответил Рисве, и такие вожделенные для меня губы дрогнули в улыбке.

Ну-у-у, поехали, София. Отстранившись, я взяла снова нож и теперь легко смогла справиться с трясучкой. Ведь у меня есть цель, а вот терпения уже почти не осталось. Я провалилась в этого инопланетянина, словно в кроличью нору, и собираюсь отведать его на вкус, даже если после этого у меня вырастут ослиные уши, указывающие на мою внезапную эволюционную регрессию. Из разных сказок? Ну и плевать, я их все равно никогда не любила. Сосредоточенно сопя, я провела первый раз от края роста бороды вниз. Несколько волосков срезалось, но я ожидала как-то более грандиозного эффекта.

— Нажми сильнее, не бойся, — подсказал мне Рисве. Легко ему говорить, это ведь я тут рискую ему пол-лица отхватить.

Собравшись, все же нажала сильнее, получив в награду замечательный чуть скрежещущий звук и широкую полоску чистой великолепной кожи.

— Да, — выкрикнула я, победно вскинув к небу свое опасное орудие и заставив Рисве дернуться и распахнуть глаза.

— Сиди тихонько, — приказала ему, будто это он был нарушителем спокойствия.

Еще пара движений, и вот она — чуть впалая щека и часть просто потрясающего подбородка. Не удержавшись, прижалась губами к скуле Рисве, словно торопясь отметить прикосновением кожу, еще даже не поцелованную светилом. Это — мое.

Реакция была мгновенной. Мышцы бедер, на которых я восседала, напряглись так резко, что меня прямо подкинуло, мощная грудь расширилась в рваном вдохе, болезненно остро соприкоснувшись с моей собственной, между нашими животами дернулся, окончательно наливаясь силой, его наверняка дико измученный ожиданием член. И до этого-то искушение прижаться к этой твердости, чью пульсацию не могла скрыть разделяющая нас ткань, было на грани безумия, но теперь сил моих просто больше не осталось. Тело заявило о своих потребностях, наплевав на остаточный контроль разума, и я скользнула ближе, позволяя вжаться жесткому, как кость, стволу в уже промокшую насквозь материю между моих ног. Жгучий разряд прострелил снизу вверх по позвоночнику и срикошетил обратно, где и взорвался, как шарик, наполненный горячей густо-сладкой жидкостью, разлившейся в моем животе. Я едва сдержалась, чтобы не выгнуться, а вот бедного Рисве моя провокация доконала. Он запрокинул голову, позволяя вырваться абсолютно отчаянному стону, который резанул по моим нервам чувством вины и новой ударной дозой возбуждения. Что же я творю, мужчину своего заживо поджариваю на медленном пламени и себя заодно сжигаю. Ни стыда ни совести нет у тебя, Софи. Ох, нет, ни капельки не сохранилось, все по ветру развеялось, одно желание дичайшее только и осталось.

— Сейчас мой хороший, сейчас все будет, — зачастила я, кое-как справляясь со второй половиной его несносной бороды. И плевать, что клочками щетина торчит, кому до нее дело есть, когда горим, синим пламенем полыхаем, и тушить надо уже срочнее некуда.

— Сейчас-сейчас-сейчас… — Что ему обещаю? Все, — Только вымыть тебя надо… Чертово мыло.

— Скажи отпустить тебя, — выстонал Рисве, на самом деле притискивая меня к себе так, что дышать стало больно, и скованно, будто этим движением проламывал сплошную стену своей железной воли, толкнулся подо мной. — Скажи остановиться, Софи.

Кто здесь может остановиться? А говорить? Не я уж точно. И ему не позволю. Запрокинув голову, поймала своими губами его подрагивающую нижнюю и лизнула, требуя ответа, действия, одновременно бесстыдно об него потираясь. И Рисве нырнул в поцелуй с неистовством, со всей чувственной яростью, в нем заключенной. Не проба — вдруг горько да не то, не осторожный первый глоток страдающего от жажды, а сразу с головой под воду, чтобы захлебнуться и дышать только этим выжигающим все запреты и мысли контактом. Языки, зубы, губы сошлись свирепо, до трещин, до соли. Пальцы в волосах, ногти впились, удерживая, вымогая еще большей близости. Бедра его рывками вверх, мои навстречу, до боли и сквозь нее, к наслаждению, какого в жизни не познала еще никогда. Стоны переливались из горла в горло, из души в душу, тела, как дрожащие под напряжением струны, натягивались все туже, готовые порваться, бесконечно нуждающиеся в этом. И вот он предел, которого Рисве достиг лишь на мгновение раньше меня, позволив мне успеть увидеть всю беспредельную красоту своего первого финала со мной. Лицо — маска невозможной, нестерпимой эйфории, глаза невидяще распахнуты, челюсти стиснуты в стремлении удержать рвавшийся из широкой груди грохот, мышцы живота рвано сокращались, сотрясая нас обоих. И большего мне уже было не нужно, я сорвалась за ним, судорожно цепляясь за эти надежные плечи, умоляя каждым стоном своей разрядки удержать и никогда не отпускать.

Некоторое время спустя снова смогла начать дышать и видеть, и меня накрыло приступом неконтролируемого смеха.

— Что, Софи? — Рисве попытался поднять голову, которую умостил в изгибе у основания моей шеи, но потерпел неудачу.

— Я слышала, это называют сексом на сухую, — едва ли не икая, объяснила я и чуть сдвинулась, давая нам обоим почувствовать насколько между нами не сухо. — Должна сказать, что напрасно о нем отзываются столь пренебрежительно. А еще ваши мужские мыльные ягоды — редкая гадость на вкус, но никакого значения сейчас это не имеет.