ГЛАВА 37

Взявшись за подол его рубахи, я потянула ткань вверх, обнажая совершенный торс моего мужчины, и он, копируя мой недавний жест, покорно поднял руки. Наклонилась, оставляя неторопливые поцелуи на его рельефных мышцах, отчего они вздувались, приобретая еще более отчетливые очертания, и опадали, а Рисве вздрагивал, прерывисто хватая воздух, стискивая и разжимая кулаки, рукава же натягивались на его бицепсах, норовя прорвать плотный материал. Веки его отяжелели, прикрыв темные, сосредоточенные на мне глаза густым опахалом длинных ресниц. Губы приоткрылись, освобождая участившиеся вдохи, скулы заострились и покрылись румянцем, скрыть который было не под силу его смуглой коже. Добравшись до его груди, прямо над сердцем, прижалась ртом, будто испивая ритм его пульса, позволяя ему проникнуть в меня и окончательно выбить все, что не является нами и нашим удовольствием. Оторвалась, вставая на цыпочки, потому что моего роста катастрофически не хватало, чтобы избавиться от его одежды. Но Рисве резко опустился на колени и уткнулся лицом между моих грудей, пока я убирала преграду. Обхватила обеими руками его затылок, вжимая еще сильнее в себя, позволяя тереться, цепляя напрягшиеся соски. Одна ладонь моего энгсина осторожно, словно крадучись, проскользнула между моих ног, коснувшись ребром уже разогревшегося для него центра, и, ощутив влагу, Рисве заворчал протяжно, а вторую он примостил на мою ягодицу, сжав нежно, но давая прочувствовать свое заявление прав обладания. Я мягко отстранилась, его руки упали вдоль тела, а взгляд стал едва ли не жалобным.

— Сегодня я буду купать тебя и ухаживать за тобой, — успокоила я его, жестом прося встать на ноги. — А потом долго-долго любить, пока ты не устанешь и не уснешь.

Тихо рассмеявшись моему заявлению, Рисве встал во весь рост, муж не стал напоминать о том, что еще ни разу мне не удалось вымотать его настолько, чтобы он уснул раньше меня. Однако этой ночью у меня особые планы.

Развязав шнурок на его штанах, я неторопливо избавлялась от них, опускаясь и сама. Освободила его уже напрягшийся член, проведя по нему носом, скорее вдыхая его мускусный мужской аромат, а не касаясь, и он задергался, то ударяясь об живот, то преследуя мои ускользающие губы, а Рисве разрешил себе впервые за этот вечер простонать мое имя. Терпение, мой хороший, все будет. Огладила его бедра, отправляясь еще ниже, и поцеловала над правым коленом, начиная свой путь преклонения перед моим нежданным сокровищем. Ласкала ладонями, следовала за ними ртом, добираясь почти до уже поджавшейся мошонки, слушая рваные вдохи и шепот Рисве, становившийся все более напряженным и неразборчивым. Переключилась на вторую ногу, поднявшись, снова коварно обошла вниманием умоляющую о большем рывками и щедрой прозрачной влагой твердую плоть и продолжила обжигающую дорогу наверх, скользя грудью и всем телом.

— А теперь ванна, — хитро улыбнулась, чувствуя себя настоящей мучительницей-искусительницей.

— Софи-и-и, — протянул Рисве, зажмурил глаза и помотал головой. — Пожалуйста.

— Пожалуйста, — вернула я ему просьбу, и он все же подчинился.

Поливая его голову, я целовала прядь за прядью, прежде чем смочить их. Не только водой, но моими слезами, что то и дело почему-то выкатывались из глаз, так сильно все внутри сдавливало и грелось от трепетного восхищения им, от осознания степени столь скоропалительно постигшей меня любви. Закончив с головой, переместилась и начала не мыть, а скорее исследовать пальцами, как заново, его большое тело, запоминая и запечатывая в себе очертания и силу, таящуюся в нем, навечно. Сама уже вся трепетала и истекала для него, но сумела чудом обуздать лютую потребность, отложить ее, забралась в ванну, расплескав море воды, что мгновенно исчезла сквозь дерево пола, осталась стоять на коленях, пока брила Рисве. И только потом уронила острейшее лезвие за пределы принявшего нас обоих огромного листа, соскользнула, направляя жесткий и содрогающийся в моем захвате ствол моего энгсина в себя. Застонав в голос мое имя, Рисве запрокинул голову, хватая трясущимися руками под ягодицы, и толкнулся навстречу, лишь чуть-чуть, не навязывая мне интенсивность проникновения, лишь умоляя взять все. Раскачивалась, впуская его все дальше, не в силах принять сразу, но так желая всего без остатка, глядя на его задранный подбородок, наклонялась облизать беззащитно выставленное горло, поймать губами судорожные дерганья кадыка, шепча правду о том, что не просто отдаюсь ему, сходя с ума от наслаждения, а хочу его безраздельного владения мной, что никогда не испытывала ничего более прекрасного, чем близость с ним, что он во мне так глубоко, что мне больно и сладко, что я его впитала в себя навечно и нет ничего, способного стереть это отпечаток, что сейчас-сейчас-сейчас взорвусь, взлечу и он должен держать меня крепче. В последние безумные секунды, запустила пятерни в его мокрые волосы, столкнула наши взгляды и показала себя Рисве полностью, давая увидеть весь свой экстаз, подаренный им, добивая нас обоих окончательным рваными рывками и невозможным откровением. Мой энгсин достиг своего финала, сотрясаясь всем телом так, что в ванне почти не осталось воды, хрипя на каждом выдохе, но не разрывая нашего визуального контакта и открываясь до самого дна в своем наслаждении-откровении так же, как я и перед ним.

Перебравшись немного позже в спальню, я улеглась в наше ложе на спину, протягивая к моему любимому руки и гостеприимно распахивая бедра, прося его о новой близости и принимая на этот раз сразу, отвечая на кипевшее в нем постоянное нетерпение, сколько бы мы ни проводили времени в постели. Вторгнувшись сначала порывисто, Рисве остановил себя, начав двигаться медленно, но глубоко и мощно, как способен только он.

— Скажи мне, что я тебя не потеряю, Софи, — сквозь тяжелое дыхание бормотал он, перемежая слова быстрыми поцелуями на моем лице. — Пообещай мне.

— Ни за что. — Если это будет от меня зависеть. — Ты уже настолько во мне, что разделить нас невозможно.

Даже разбросай нас сейчас внезапной фантастической силой снова по разным мирам, по совсем несхожим, несовместимым жизням, ты все равно будешь во мне, ты обладаешь мною, родной мой инопланетянин. Этого уже нельзя никак отменить или как-то уменьшить со временем и расстоянием. Это не страсть, не сиюминутные чрезмерные эмоции на фоне физической эйфории, не пафос, а те самые чувства, что пронизывают души, не связывая их сложным, но однажды распускаемым узлом, а сливая, как две реки, чьи воды потом уже не разделить, не отмерять опять в разные потоки. Все это я ему прошептала-выстонала, повторяя бесконечно, что люблю, и получила те же признания в ответ с лихвой.

Ночь длилась и длилась, а я все не могла остановиться, насытить охватившую меня потребность погрузить моего Глыбу в то бесконечное море ласки и тепла, что он сам и отыскал во мне, открыл для самой себя, словно первопроходец некую тайную волшебную территорию, существование которой так давно принято считать чем-то мифическим людьми "цивилизованными и адекватными", разложившими любовь на составляющие, окрестившими ее совокупностью гормональных и химических процессов, происходящих в организме, и едва ли не зачислившими это чувство в число легких психических расстройств.

Не знаю, откуда брались мои неисчерпаемые силы, но мне удалось-таки укатать моего неугомонного энгсина. Хотя знаю, конечно. Эта неестественная бодрость выросла из неожиданно побежденного страха, решимости и из понимания, что все может поменяться очень и очень скоро. Никому не дано во всех подробностях видеть будущее и к чему приведет его выбор. И чтобы сделать собственный, мне необходим сейчас совет и истинный, незамутненный эмоциями взгляд на все "за" и "против".

Потихоньку приподнявшись на локтях, я еще некоторое время смотрела на черты Рисве, такого безмятежного и счастливого во сне, не в силах и сама не улыбаться. Какой же он… нереальный, словно мечта. Ни темных пятен, ни двойного дна, ничего спрятанного и за пазухой. Такой настоящий, как и большинство хротра. Неиспорченные дети этого гармоничного мира, с чистыми чувствами, вместо марающих душу страстей. Проведя дрожащими пальцами над профилем Рисве, но не коснувшись, осторожно выскользнула из спальни. Стараясь не шуметь, спустилась по бревнам лестницы и пошла к тироду Вали, но добравшись, замешкалась. Ночь близилась к рассвету и Душа народа могла спать или дежурить около пострадавшей, и я не в курсе, насколько прилично тут пробираться в чужой дом без приглашения. С другой стороны, мне так нужно было поговорить с ней, пока без присутствия моего энгсина, которому наверняка не понравится, что я даже раздумываю приблизиться к чудовищу, породившему мои кошмары, свидетелем которых ему приходилось становиться ночь за ночью. На мою удачу на настил тирода вышла молодая женщина, видимо, помогавшая Вали, и прежде чем я успела попросить, кивнула и скрылась за полотнищем занавеса. Спустя минуту появилась матриарх хротра и окинула взглядом окрестности, очевидно, ища Рисве.

— Я одна, мне очень нужно посоветоваться.

Ни о чем не спрашивая, Душа народа спустилась ко мне с помоста и, мимолетно коснувшись плеча, двинулась между деревьев, очевидно, предлагая следовать за ней. Мы пришли на берег того самого озерца, где я впервые брила Рисве, одновременно осознавая в процессе невероятную его притягательность для меня, и расположились на не остывших еще от долгого жаркого дня камнях. Не теряя времени и не ища более удобных или сглаживающих формулировок, я рассказала женщине обо всем, что узнала от дока.

— Я что-то такое и предполагала, еще когда вы все только пришли к нам, — выслушав меня и немного помолчав, сказала Вали. — Вокруг него и в нем клубится постоянно нечто темное, сквозь которое рвутся доброта и чувство вины. Он так отчаянно нуждается в очищении своей лойфы, но уверен, что не может заслужить его. Но ты ведь не о нем хочешь говорить, София. Ты пытаешься понять, как быть тебе.

— Верно. Я помню, ты говорила, что местные Духи со всем разберутся сами и нужно проявить терпение. Но пока это случится, сколько еще будет судеб искалечено, сколько жизней уничтожено? Я не могу жить день за днем, зная, что просто жду непонятно чего.

— Детоубийство — страшнейшее деяние, София. Не думаю, что терпение Духов будет долгим.

— Но вдруг ваши Духи посчитают, что чужаки и их жизнь сами по себе и их не касаются? Ведь ты не знаешь совершенно точно?

— Нет, — покачала головой Душа народа, — я лишь могу иногда слышать духов, по-своему разбирать их знаки и веления, но говорить или просить ответов способностью не наделена.

— А кто может? Есть такие?

— Есть… — Вали, похоже, хотела еще что-то сказать, но остановила себя.

— Что нужно сделать, чтобы связаться с ними? Они станут общаться с такой, как я, с чужачкой?

— У меня нет ответа, София, здесь надо пытаться и узнать. Но для начала скажи, что ты хочешь?

— Что хочу? В смысле, для землян или лично для себя?

Вали не стала пояснять, лишь продолжила внимательно смотреть на меня, ожидая ответа. А я начала копаться в себе, анализируя одновременно сотни вещей, но тут же осадила себя. Все же проще некуда. Хочу жить в мире и любви с моим Глыбой и знать, что никого в этот самый момент не подвергают унижениям и боли, не оскверняют этот хрустально чистый мир чернотой непростительных грехов.

— Счастья. Я просто хочу спокойствия и счастья для себя, Рисве, всех землян и хротра.

— А если это невыполнимо? — спросила Вали, глядя на почти невидимый сейчас противоположный берег озерца.

— Но нужно же пытаться, — возразила я немного резковато и вздрогнула, когда в небе вдруг полыхнула далекая зарница, предвещающая окончание пекла и засухи, что царили в последнее время.

— Даже если за попытку придется отдать слишком высокую цену?

— Ты отчего-то предостерегаешь меня? — насторожилась я.

— Наши Духи мудры и всесильны, София, но при этом бывают и раздражительны. Они не любят, когда их просят о некоторых вещах. Например, об изменении ими предназначенного. За это они способны запросить некую плату.

— Но я не собираюсь никак злить их и просить о чем-то. — Я нахмурилась и заморгала, спрашивая себя, действительно ли не буду? Я ведь сейчас обсуждаю на полном серьезе перспективу пойти и спросить о будущем некие сущности, в чью реальность все еще не в силах по-настоящему поверить. И не просто спросить, а на основе их ответа попробовать построить свою личную гармонию без оглядок на прошлые травмы. Представить такие действия с моей стороны еще совсем недавно было просто немыслимо. — Все, что мне необходимо, — это узнать, как и когда разрешится вся эта жуть с капитаном и его приспешниками. Это мне нужно, чтобы начать наконец дышать и жить рядом с любимым мужчиной в полную силу. Ведь я понимаю, что сейчас, как бы ни старалась, все равно заставляю его страдать от того, что не в состоянии освободиться от прошлого.

— Он твой энгсин, София. Соединившись с тобой, он принял тебя такой, какая ты есть. Что, если тебе подумать о том, чтобы просто потерпеть, подождать, дать времени себе на излечение, а ему научиться помогать тебе в этом.

Я задумалась, взвешивая и перебирая свои эмоции.

— Я бы очень этого хотела, но… Пожалуй, я эгоистка, или мое стремление к личному счастью какое-то ущербное. Не выйдет обрести покой, пока не буду знать, что сотни людей в безопасности. Это, скорее всего, опять тот же вопрос отсутствия у меня безоговорочной веры. Я по-прежнему все еще та же София, которой нужно точно знать, получить хотя бы подобие осязаемых подтверждений. И именно поэтому я хотела поговорить с тобой без Рисве. Не уверена, что смогу найти слова, чтобы объяснить ему, почему в моих мыслях и переживаниях так много места занимают посторонние люди, тогда как чувствую: все его сосредоточены на мне. Это вроде как подлость с моей стороны, принимать от него так много, а возвращать только часть.

— София, Рисве — одно из вместилищ Духа-Оградителя и с малых лет знает, что такое ответственность за других, необходимость заботиться о них, он поймет. Быть Оградителем — значит не принадлежать полностью себе. Он делит себя с народом, с братом, со второй ипостасью, теперь и с тобой, ему ли не постигнуть двойственность твоего нынешнего состояния.

— Я люблю его, люблю так, что только еще постигаю, что же это за чувство такое, есть ли у него границы, и ничего так сильно не желаю, как просто перестать разрываться и мучиться этим постоянно грызущим душу стыдом за то, как же у меня все нереально хорошо и насколько отвратительно у других. Возможно, если бы у моих прежних страданий и у несчастий всех остальных землян был разный источник и главный мучитель, то я и сумела бы отгородиться? Создала бы в себе Сокровенную землю, куда не проникнуть посторонней боли, дав всему идти своим чередом, предоставив всех их судьбе и решениям.

— Мы этого не узнаем уже, София, потому что все именно так, как есть. Что же, готовься отправиться в путь, а я постараюсь заставить замолчать мои предчувствия, шепчущие о дурном и скорых испытаниях.

— Спасибо, Душа народа, — вздохнула я с облегчением. — Я боялась, что этот разговор пройдет у нас сложнее.

— Зачем мне делать для тебя тяжелее то, что и так может быть нелегко, София, — ответила мне с невеселой улыбкой Вали и поднялась на ноги, — тем более тогда, когда твоя первая сложность уже на подходе.

Торопливые, но очень тихие шаги донеслись со стороны поселения, и Рисве буквально вылетел на берег. Остановился, переводя настороженный взгляд с меня на мою собеседницу, будто вычисляя, где тут опасность. Он не запыхался, но дышал взволнованно.

— Расскажи ему все, — Вали кивнула и оставила нас наедине.

— Присядешь? — указала я Рисве на место около меня, чувствуя гораздо меньше уверенности для начала разговора, нежели совсем недавно с Душой народа.

— Что ты собралась сделать, Софи? — спросил без предисловий мой энгсин, оставаясь на прежнем месте. — Ты не можешь принимать на себя хоть какую-то часть ответственности за то, о чем поведал тебе Джеремая, даже не думай об этом.

Я удивленно моргнула, впервые столкнувшись с такой безапелляционностью от всегда мягкого и понимающего едва ли не напрямую мои мысли Рисве, и от этого растеряла все слова.

— Отрицание не способно изгнать демонов, терзающих меня, а простой запрет себе не думать о судьбах других не выключит эти тревоги. Я всего лишь хочу пойти и узнать, когда и как весь этот кошмар с землянами закончится. Точнее не хочу, а мне на самом деле это необходимо. И Вали согласилась со мной.

— А я нет, — практически рявкнул Глыба, заставив меня дернуться на месте, но тут же виновато замотал головой и смягчил тон: — Софи, что, если это знание только растравит твои раны? Скажем, ты узнаешь то, что окажется гораздо хуже, чем ты могла бы ожидать? Это навредит тебе, а что я за энгсин, если позволю такому произойти?

— Но какой выход ты видишь, Рисве?

— Забудь, — рубанул по воздуху ребром ладони он. — Выбери меня, нас с тобой. Все эти люди есть друг у друга, у меня только ты.

Похоже, Вали преувеличила способность к пониманию у моего энгсина в определенных аспектах.

— Но Рисве…

— Нет, услышь меня, моя Софи, — снова замотал он головой, отказываясь принимать мои возражения. — Я не прошу тебя забыть о сочувствии, а только о том, чтобы не ставить его превыше всего, обращая в камень беспричинной вины на своей груди, не отравлять жизнь себе и мне постоянной его тягостной тенью.

Я догадывалась, как сказываются на Рисве мои переживания и кошмары, но услышать это в открытую от него и сформулированное так, оказалось почему-то шокирующе больно. Будто получить удар.

— Ты сказал, что ты видишь мою лойфу, — вспыхнув, как спичка, я вскочила на ноги, становясь перед ним. — Я такая, какая есть, и этот самый камень и тень — часть меня. Именно чтобы сделать эту часть как можно меньше, я и хочу знать, когда этот жуткий марафон человеческих страданий закончится. Ради тебя, ради нас.

— Ты не знаешь наших Духов, Софи, как я. Вообще мало кто знает, даже Вали.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что их злая сторона заперта, но никуда не исчезла. Каждый раз, сливаясь с Оградителем, я чувствую подавляемую им жажду насилия. Любая агрессия вокруг порождает еще больший голод темной стороны, и для контроля над ним светлой приходится проявлять жесткость, — Рисве понизил голос. — Исход для твоих бывших соплеменников, учитывая тяжесть творимого, Духи могут выбрать совсем не такой, какой ты можешь ожидать. Скорее всего, уже выбрали. Умоляю, просто забудь все, Софи, или рискуешь сделать только хуже себе.

— Если ты думаешь, что меня как-то опечалит участь, что уготована для Тюссана и его ближайших приспешников, насколько жестокой она ни была бы, то ты напрасно опасаешься, Рисве. Они заслуживают расплаты по полной.

— Нет, Софи, боюсь я совсем не этого. Прошу, выбери меня и жизнь с новым народом, а прошлый выброси из мыслей. — Мой энгсин подошел ближе, но не прикоснулся, только пристально смотрел в глаза.

— А ты бы смог так сделать? Не думать, не вспоминать, не переживать, не ощущать вины, не желать знать, что все будет хорошо?

— У меня нет выбора в этом, Софи, но у тебя — да.

— Ты просишь о том, что я сделать просто не могу. Прости.

Рисве, не говоря ни слова, обнял меня, но только буквально на секунду, а потом отстранился и ушел куда-то в темноту, оставляя меня стоять и пытать себя вопросом, ну почему же я, во имя Вселенной, действительно не могу просто сделать как он просит, двинуться дальше, оставляя все и всех позади? Что за сила толкает и грызет меня? Ответов не находила и просто побрела в наш тирод. Домой. Но вернувшись, Рисве не застала.