ГЛАВА 38

— Ты не поведешь мою анаад к авгассам, — решительно заявил я, отыскав Душу народа сидящей на ступенях к своему тироду.

Конечно, я понимал, что она нарочно дожидалась тут, предугадав мою реакцию, и у меня не было никакого права говорить с ней так, но сейчас это не имело значения. В груди горело и клокотало от гнева и тревоги.

— Рисве, — мягко произнесла Вали, но я не хотел принимать никакие доводы даже от моей Софи, а тем более от кого-то другого.

— Нет, не нужно никаких слов. Нет таких, что изменят мое мнение. Нельзя ей туда идти, будет только хуже, и ты это знаешь так же, как и я, — не глядя на женщину, которую любил и чтил всегда, я метался туда-сюда по поляне. — Теперь понимаю, что совершил ошибку, рассказав Софи о ее раненых соплеменниках.

— Нет, мальчик, ты поступил правильно. Ложь и недомолвки ничего бы не изменили, это же очевидно. Так или иначе прошлое добралось бы до твоей любимой, как я и опасалась с самого начала. Не в этот раз, так в другой.

— Не добралось бы, — рявкнул, не в силах сдержаться. — Я не позволил бы. Спустя время все минувшее вообще превратилось бы в неясное воспоминание, и чем дальше, тем бледнее. Софи уже становилось лучше, моя лойфа это чувствовала.

Фоли, юная помощница Души народа на сегодня, появилась на помосте тирода, с удивлением и тревогой глядя на меня.

— Рисве, ты ведь верил мне прежде, поверь и сейчас. Того, что должно произойти еще в вашей с Софи жизни, все равно никак не избегнуть.

— А я так не считаю. Если потребуется оградить Софи от всего и даже от ее собственных разрушительных замыслов, то я не погнушаюсь сделать это.

— Мальчик, нель…

— Не говори мне "нельзя" и "ты не можешь", Душа народа. Потому что нет того, что я не совершу ради того, чтобы сохранить мою анаад. Вся моя жизнь была и есть посвящена нуждам и защите нашего народа, и только Софи — то, что лично мое. Назови меня несдержанным эгоистичным мальчишкой еще хоть бессчетное количество раз, но если другого выбора ни ты, ни она не оставите, я унесу Софи в пещеры, так далеко, что нас никто не найдет, и стану сохранять ее там до тех пор, пока Духи не разберутся с чужаками, как им вздумается, раз уж сам лишен права пойти и разорвать на куски чудовище, что терзало ее и продолжает делать это с остальными.

— Как же ты не понимаешь, что для твоей женщины прятаться и быть спрятанной не выход и не излечение. Запрешь и будешь решать за нее — и многим ли ты станешь отличаться от ее мучителя?

— Не сравнивай. Здесь нет ничего и близко похожего.

— Не ты уже будешь судить об этом, Рисве. Я просто не узнаю тебя. Никогда не видела в тебе и тени способности пойти против наших главных законов добровольности во всем.

— А этого никогда во мне и не было. Но Софи — моя анаад, часть меня, как рука, нога или сердце. Никто: ни люди, ни законы народа — не могут встать между энгсином и его анаад. И я хочу ей добра, значит, любой способ оправдан.

— Путь отказов, ограничения и принуждения никуда не приведет ни тебя, ни Софию, осознай же это. Я сама смалодушничала, попросив тебя скрыть тех несчастных от своей женщины, надеясь, что дурное просто обогнет наше надежное пристанище, как бурная грязная вода после ливней обтекает большие камни, не нанося им вреда и не сдвигая с исконного места. Но сейчас чувствую, что это не так. Мне видится, что избегание станет лишь отсрочкой, а когда поток действительно ударит, то его сила будет неимоверно разрушительной для твоей анаад, для тебя, для всех нас. И исправить уже ничего будет невозможно.

— Все это может быть лишь мороком, навеянным появлением этих несчастных, твоей усталостью, да хоть потому, что Кугейр гневается, зная, что скоро его лик будет скрыт надолго, — ткнул я пальцем в беззвездное, уже затянутое тучами небо, то и дело освещаемое зарницами.

— Да, Рисве, не стану спорить. Но ведь ты и сам чувствуешь, что это не так, оттого и бушуешь, — ответила тихо Вали, оборачивая мою лойфу какой-то безнадежностью.

Я желал заорать во все горло, что ничего такого не испытываю, а даже если и да, то это не изменит моего решения относительно Софи — она никуда не пойдет.

Но вместо этого проглотил огромный удушающий ком неизбежности, подступивший к горлу, и пошел прочь от тирода Души народа, от своего, от поселения.

* * *

Не знаю, когда я перестала вертеться в пустой постели и наконец задремала, уткнувшись носом в скомканное покрывало, хранившее аромат кожи моего Глыбы, но проснулась от звука тяжелых капель, ударявших по лиственной крыше нашего жилища. Место рядом по-прежнему пустовало, из окна потянуло прохладой и запахом озона. Поежившись, я выбралась из кровати и обошла дом, все же надеясь найти своего энгсина и попытаться объяснить свою позицию еще раз. А может, чтобы позволить ему переубедить меня? Сейчас даже не уверена. Рисве нигде не было, видимо, он не готов был вернуться и общаться со мной. Сердце сжалось в приступе паники. А что, если я вот так просто взяла и все испортила между нами безвозвратно? Нет, не может такого быть. Это не про то, что испытывали друг к другу мы, я же это всей душой чувствовала. Такое не сломать размолвкой или расхождением мнений, пусть и серьезным. Но почему тогда внутри так тяжко и муторно?

— София, ты готова выходить? — позвала меня от входа Вали спустя некоторое время, что я простояла посреди нашей кухни истуканом. — Я думаю, чем быстрее мы выйдем, тем скорее все разрешиться и мы вернемся.

На ней был надет странный, почти прозрачный плащ из тончайшей пленки, так удивительно напоминающий земные дождевики, только, судя по всему, материал был растительного происхождения, учитывая места уплотнений в виде разветвляющейся сетки.

Я растерянно огляделась, внезапно не готовая покинуть место, ставшее настолько родным и дорогим, пусть и совсем ненадолго, особенно вот так, не дождавшись ни единого слова от Рисве.

— Что-то нужно с собой взять? — пробормотала, прикусывая губу. — Я просто не знаю.

— Всего день пути, София и я все приготовила, — успокоила меня Вали.

Ну что же, значит, пора. Я ведь сама в этом нуждалась.

Вали протянула мне аккуратно сложенный прозрачный материал, и вскоре мы уже шли между деревьями, под все набирающим силу дождем. Вспомнив, что нам нужно же еще пересекать реку, я усомнилась в целесообразности надевания плащей, но Душа народа явила мне очередное чудо. Напитавшийся ливнем поток поднялся и замутился, вода неслась с пугающим шумом, и, по-моему, на данный момент пытаться пройти здесь — чистое безумие.

Вали остановилась у самой кромки расходившейся водной стихии и что-то стала говорить, словно увещевала реку, уговаривала, как раскапризничавшегося ребенка. И результат не заставил себя ждать. Прямо перед ней полоса воды от берега до берега просветлела, стала спадать и выравниваться, до полного спокойствия и буквально через минуту обнажила самые крупные камни дна, по которым мы с легкостью перешли.

Кажется, я уже совершенно привыкла к местному волшебству, или чем там являлись эти силы, позволявшие творить все эти потрясающие вещи.

За пределами Сокровенной земли никакого дождя не было, только тепло и влажность, присущая пасмурному летнему дню где-то в тропиках. Я едва успела осмотреть вход в знакомое ущелье, как из него появился Рисве, заставив мое сердце подпрыгнуть так сильно, что невольно схватилась за грудь, будто стараясь удержать его от попытки выпрыгнуть и понестись ему навстречу. Но после оно зачастило в опасении, что мой энгсин здесь для того, чтобы остановить меня любой ценой. И да, скажи сейчас он решительное "нет", и я подчинюсь, отпущу все… пожалев позже? Кто знает.

Рисве быстро приблизился, кивнув Душе народа, и обнял меня, прижав мою голову к центру своей широкой груди, и я, ни на мгновение не задумавшись, поцеловала его теплую кожу.

— Я испугалась, что ты настолько рассердился, что не захочешь и видеть меня, не то что идти, — прошептала, обнимая его торс.

— Ты моя анаад, чего бы ты ни желала и в чем бы ни нуждалась, моя обязанность и счастье дать тебе это, — так же тихо ответил Глыба.

— Я не заслужила тебя такого идеального, — вскинув голову, посмотрела в его лицо. — Вот за что бы?

— Не нужно так говорить, Софи. Тебе еще предстоит увидеть мои не лучшие стороны, впереди ведь у нас долгая жизнь.

За спиной моего супруга маячил Агова, выглядевший не слишком счастливым, и мне стало стыдно от того, что ему пришлось оторваться от своих дражайших девочек, чтобы сопровождать нас.

— Мы понесем вас, — сказал брат моего мужа. — Так будет в разы быстрее и безопаснее.

Сняв укрывшую от дождя пленку, мы оставили ее в нише в скале ущелья, и, целомудренно повернувшись спинами, то же самое сделали парни со своими штанами на завязках. Я во все глаза смотрела на трансформацию двух великолепных мужчин в огромных медведеобразных зверей, с длинной лохматой шерстью, состоящей из чередования серебристо-серых и коричневых отдельных прядей. В первый раз я была настолько шокирована, что не удосужилась нормально рассмотреть эту ипостась моего энгсина, да и происходило все в почти полной темноте. Сейчас же, при дневном свете, я поражалась гармоничности линий строения этих поразительных зверей и их безусловной мощи и… красоте. Да, невзирая на все это обилие шерсти, огромные лобастые головы и морды с ужасающими клыками, эти существа были прекрасны.

Взобравшись на спину Рисве, я уткнулась лицом в мохнатый загривок и с наслаждением выдохнула, улыбнувшись от того, как же комфортно себя почувствовала, прижатая к нему. На своем месте. Мой супруг вздрогнул, поежился и издал такой полюбившийся мне звук, совсем как в человеческом облике, когда я начинала выцеловывать его тело, распаляя и так никогда не затухавшую страсть.

Агова и Рисве сразу взяли такой темп, что все окружающее едва ли не сливалось у меня перед глазами, а ветер трепал волосы. Выходит, когда меня впервые несли к хротра, мужчины разве что ли не плелись, позволяя землянам не отстать безнадежно?

Высокая трава щекотала лодыжки, тепло огромного тела успокаивало, равномерная тряска и покачивание почти усыпляло, особенно после ночи, полной переживаний и тревожного сна в одиночестве. Когда мужчины замедлились, я выглянула из-за плеча Рисве, смутно признавая те самые здоровенные валуны, среди которых меня настиг мой энгсин, напугав тогда до полусмерти. Подумать только, в тот момент он мне показался жутким чудовищем, а сейчас я жмусь к нему в том же облике, едва ли не мурлыкая от уютности.

Миновав первые большие камни, за которыми отрывался вид на скальный массив, что был, оказывается, не черным, а темно-бурым, как давно засохшая кровь, Рисве и Агова ссадили нас и, взяв протянутые Вали штаны, скрылись ненадолго за одним из них. Появившись обратно уже в людской ипостаси, они проводили нас до самого входа в ту загадочную пещеру, что чуть не прикончила Питерса и Арни. Агова сразу присел на корточки у входа, а Рисве еще топтался, явно желая во чтобы то ни стало пойти за мной.

— Мальчик, ты ведь знаешь, что нельзя, — успокаивающе сказала ему Вали. — Ты только себе навредишь и напугаешь своими страданиями Софию. Нам же ничего там не угрожает.

Кивнув, мой эгсин отступил так неловко и тяжело, будто его голени внезапно сломались, и, обняв меня до хруста костей, прошептал:

— Чтобы там ни было, моя Софи, знай, что я есть у тебя. Для всего.

Приподнявшись на цыпочки, я прижалась своими губами к его, но Рисве не стал углублять наш контакт и втягивать меня в один из тех выворачивающих мою душу поцелуев. Отпустил и кивнул на Вали, уже входившую в пещеру.

— Иди скорее и вернись ко мне, Софи.

Ничего, чтобы светить себе в пути, у нас не наблюдалось, но Душа народа шагала вперед уверенно. Насколько я помнила, на полу тут не валялось никаких каменных осколков или другого мусора и он идеально ровный, так что я двинулась следом, не обращая внимания на то, как сгущалась темнота. Но совершенно тьма нас не поглотила, хоть и не заметила никаких конкретных источников света, видеть получалось достаточно сносно. Беспокоить меня стало кое-что другое. Странный давящий гул или вибрация, сразу и не поймешь, с определенным тяжелым ритмом, наводящий почему-то на мысли о невообразимой мощи дыхании. Чудилось, вся нависающая над нами скальная гряда вдыхала и медленно выдыхала, порождая необъяснимые потоки, прокатывающиеся по мне туда и обратно и заставляющие мелко подрагивать кости. Понимаю, что, с точки зрения науки, это описание лишено всякого смысла, но ощущения были именно такими. Они пугали и давили на психику, а еще казалось, что воздух становился все более разреженным, словно мы не шли по прямой, а взбирались все выше, сердце частило, легкие начинало потихоньку жечь, в носоглотке припекало, как от воздействия разбавленной кислоты, высушивая там все и раздражая.

— В прошлый раз мои спутники сразу потеряли сознание, едва мы вошли в этот коридор, — сказала я Вали, стараясь отвлечься от дискомфорта.

— Мужчинам входить сюда строго запрещено и даже смертельно опасно, — ее голос прозвучал как-то искаженно, как издалека или через фильтр радиоэфира.

— Почему? — Ой, я тоже звучала совсем непривычно.

— Здесь заперто очень много наших древних Духов, чью сущность просто не удалось поделить на злую, темную и светлую, защищающую, а так же дурная агрессивная половина силы наших Оградителей. В прежние времена их сумели сковать очень немалыми жертвами, но они живы, голодны, сильны и желают освободиться каждое мгновение, сколько бы лет ни прошло. Есть огромная опасность, что попади мужчина в Запретное место и ощути эти духи того, кто способен стать носителем, и может произойти их высвобождение. Поэтому здесь установлены сильнейшие магические запоры, сначала останавливающие продвижение любого мужчины, а после, если он и сумеет преодолеть это, то умерщвляющие.

— Но тогда удивительно, что мы вошли сюда беспрепятственно. Я понимаю, что мы женщины, но разве не могли бы быть в сговоре с кем-то ради освобождения такой силищи, — только я договорила, по мне прошла дико болезненная волна, словно все мои клетки на долю секунды отделили друг от друга, а потом позволили им сомкнуться обратно. Очнулась я от собственного крика и того, что Вали поглаживала меня по голове, утешая.

— Что это было?

— Тебе показали, София, что было бы с тобой, войди ты сюда с плохими намерениями.

— К… кто показал? — всхлипнув, спросила я.

— Авгассы. Мы уже почти пришли, девочка.

Я прищурилась в попытке разглядеть хоть что-то, но видела только продолжение все того же коридора, однако стоило нам пройти всего десяток шагов, и внезапно открылся вид на большой, абсолютно круглый зал, причем мы стояли уже сразу ближе к его центру. Поморгав в удивлении, я повертела головой, чтобы разглядеть исключительно только гладкие стены, уходящие вверх на много десятков метров, даже и не зал вовсе, а громадных размеров колодец. Далеко наверху обозначивался круг света, но, казалось, что-то мешало ему достигать пола, оставляя нас в полумраке, не мешающем, тем не менее, прекрасно все рассмотреть.

— Хорошо, что нас сразу пустили, — с облегчением вздохнула Вали.

Выходит, могло быть и по-другому? Но спросить вслух я не успела, потому что в зал точно так же, как мы, сквозь двери, которых вроде и не было, медленно вошла очень стройная и высокая женщина неопределенного возраста. Ей могло быть и двадцать пять, и пятьдесят, потому что с идеально гладкого лица на нас взирали бесконечно знающие глаза. Если мне прежде взгляд Души народа казался пронизывающим до самой глубины сознания, но у этой незнакомки он обладал в сотни раз более мощным эффектом. Я покосилась на Вали, не зная, как следует себя вести, вдруг нужно поклониться или еще как-нибудь выразить свое почтение. Но моя проводница просто стояла, спокойно ожидая приближения местной обитательницы. Когда та достигла нас, стало понятно, что она почти на голову выше Вали, не говоря уже обо мне. Пожалуй, она была такого же роста, как и Рисве, но при этом чрезвычайно изящная, тонкокостная, как цветок, росший в тени и от этого сильнее вытянувшийся и истончившийся. Женщина как-то необыкновенно нежно и неторопливо обхватила лицо Души народа ладонями с очень длинными пальцами и наклонилась, прижимаясь к ее лбу в мягком и довольно продолжительном поцелуе. Вали при этом прикрыла глаза, и по всему языку ее тела было видно, что она полностью расслабилась и открылась, что ли. Только необыкновенная дама отступила, Вали открыла глаза и заулыбалась блаженно и облегченно, зашептав слова благодарности. Не говоря по-прежнему ни единого слова незнакомка встала передо мной и раскрыла ладони, создавая готовую принять чашу, и, чуть склонив голову набок, уставилась своими поразительными глазами с почти бесцветными радужками на меня, явно вопрошая. Сглотнув ком нервозности, я кивнула, соглашаясь еще сама не знаю с чем. Прохладные, как полированный камень, руки легли на мои щеки и виски, а эти длинные пальцы коснулись друг друга на затылке. Прикосновение было практически невесомым, но пронзило меня с необыкновенной силой, почудилось, что остановились все функции организма, включая биение сердца, и все вокруг тоже замерло, погружая в пространство невесомости, пустоты и безвоздушности. Но ровно до того момента, пока женщина не начала говорить.

— Я не вижу тебя четко и целиком, — произнесла она глубоким грудным голосом, прокатившимся по мне волной электричества, не болезненной, но пробирающейся в каждый уголок сознания и тела. — Только части.

— Это потому что я чужая? — осторожно предложила я вариант ответа.

— Нет, не чужая, — качнула женщина головой. — У тебя есть народ и мужчина, как ты можешь быть чужой. Но…

Аккуратно, но настойчиво она приблизила свои большие пальцы к моим глазам, я их закрыла чисто инстинктивно, и тут же подушечки легли на веки.

— Боль и страх, — прозвучало чуть слышно, но абсолютно разборчиво, и на задней стороне моих век вдруг произошел цветовой взрыв. Словно в лицо плеснули ядовито-фиолетовым, светящимся так противно и агрессивно, что показалось — сейчас радужка будет растворена, как едкой щелочью, и одновременно с этим стремительным калейдоскопом понеслись картинки унижений и издевательств, которым подверг меня капитан. Они были краткими вспышками, но отчетливость каждой не смазывалась, не теряла насыщенности страдания, пережитого тогда.

— Здесь — обида и одиночество, — фиолетовый перелился в бесконечно холодный синий, и ребра сдавило, челюсти сжались от воспоминания о сотнях часов, которые я прорыдала или провела в оцепенении, молясь о спасении или проклиная всех, кому не было дела до меня. — Вот ненависть и жажда отмщения, — заполнившая все сознание клякса сменила цвет на грязно-багровый, горло завибрировало, производя на свет совершенно нечеловеческий звук, кулаки стиснулись, в груди заклокотало яростное, жестокое пламя. Меня буквально затрясло от необходимости причинять боль, злость вызывала удушье.

— А вот тут столько доброты и любви… — голос жрицы стал выше и звонче, как если бы ее охватило восхищение, а сразу вслед за этим все гадкие и тяжкие цвета были смыты приливом… нет, даже не цвета, а сияния. Это было похоже на сгусток чистого солнечного света и тепла, что нежно, лаская и уговаривая, распространился от разума до самых дальних уголков души и тела, вытесняя дурное. Я неожиданно стала легче воздуха и воспарила над всем. Мой Глыба.

— Духи не понимают, зачем ты пришла, девочка, — отрезвила меня служительница культа, резко отпуская и отступая. — Ты признана ими как свое дитя, ты обрела все, способное составить твое счастье, и не разделишь участь тех, кто прежде звался твоими соплеменниками.

Вздрогнув, я подалась вперед.

— Именно для этого я и пришла. Я не могу просто продолжить жить и не думать о них, мне нужно знать, что их ожидает, скоро ли они освободятся от жестокости капитана и в моих ли силах помочь им после хоть чем-то.

На узком бледном лице жрицы отразилось мимолетное замешательство, а потом взгляд на некоторое время стал отсутствующим.

— Помогать будет некому, — произнесла она еще более низким и слегка искаженным голосом.

— Я не понимаю, — пробормотала, удивлено моргая и ощущая при этом, как все нутро начало сворачивать узлами ужасного предчувствия.

— Чужаки принесли с собой мерзость, жестокость и грязь, — теперь слова вообще звучали как множащееся эхо, пробирающее до костей и поднимающее дыбом волосы. — Они как полный гноя нарыв, преисполнены жажды властвовать, убивать, унижать, творят непростительное и заслуживают быть стертыми с лица нашего мира, или же отравят его, заразят и пробудят с таким трудом побежденные нашу собственную тьму и жестокость. Участь решена.