Глава 8. Фальшивка

Утром я просыпаюсь одна. Рядом — лишь смятые, остывшие простыни, сохранившие едва уловимый запах дыма и мужского одеколона. Сердце тревожно екает, но, зайдя в ванную и заметив брошенное на край раковины перепачканное бурой кровью полотенце, я сглатываю подступивший ком. Павлу действительно пришлось срочно уехать. Похоже, его рана оказалась куда серьезнее, чем мы оба хотели думать.

Я растерянно брожу по номеру, комкая в руках свои вещи, и вдруг осознаю: он свой номер так мне и не оставил. Только взял мой. Я даже не знаю, в какую местную клинику он поехал и как вообще его искать.

В этот момент сотовый, лежащий на прикроватной тумбочке, резко разрывает тишину спальни. Я с отчаянной надеждой бросаюсь к аппарату, почти физически ожидая услышать низкий голос Павла, но тут же безвольно опускаю руки. На экране — имя моего бывшего мужа.

— Что случилось? — отвечаю я максимально холодно, стараясь унять внутреннюю дрожь.

— Твоя мать в больнице, — чеканит он неожиданно жестким, деловым тоном. — А ты… Где ты вообще, Алина?

Мое сердце ухает куда-то в желудок. Телефон едва не выскальзывает из ослабевших пальцев. Я зажимаю трубку плечом и начинаю лихорадочно, трясущимися руками натягивать джинсы.

Пока я прыгаю на одной ноге, пытаясь попасть в штанину, бывший отчитывается в динамик. Оказывается, вчера вечером он, как ни в чем не бывало, явился к моим родителям на ужин — «поговорить о нашей дальнейшей судьбе». Маме от его визита стало плохо. Вызвали скорую. А когда врачи и отчим не смогли до меня дозвониться — разумеется, я же была в чертовой тайге, вне зоны действия сети! — у нее на фоне стресса стало сбоить сердце. И теперь она в кардиореанимации.

— Я… я вылетаю обратно первым же рейсом! — выдыхаю я в трубку, чувствуя, как на глаза наворачиваются панические слезы вины.

— Билет я тебе взял, — бывший подает эту фразу так спокойно, словно это была заранее заготовленная месть и до того как я успеваю задаться вопросом про билет, поясняет. — Я уже поднял все свои связи и потратил полночи, чтобы выяснить, куда ты, черт возьми, пропала.

Он делает многозначительную, тяжелую паузу, позволяя мне в полной мере ощутить собственное ничтожество.

— Иначе я даже не знаю, что было бы с Инной Ивановной, если бы я этого не сделал.

От этих слов меня разом прошибает ледяным потом. Тошнота подступает к горлу.

— Собирай вещи, Алина, — безапелляционно припечатывает бывший муж. — Такси в аэропорт я тебе уже заказал. Машина будет у ворот через десять минут.

Собрав вещи в безумной панике, я едва успеваю запрыгнуть в ожидающее меня такси. За время долгого, изматывающего перелета до Москвы мне не хватает моральных сил подумать ни про Павла, ни про тайгу, ни про наше странное, нелепое расставание. Все мысли крутятся только вокруг мамы и ее состояния. Как я только могла снова заставить ее так волноваться…

Бывший муж встречает меня прямо в VIP-зоне прилета. Стас, как и всегда, выглядит безупречно, словно только что сошел со страниц мужского глянца: на нем идеально сидящий темно-синий кашемировый пиджак, из-под которого виднеется белоснежная рубашка без галстука, расстегнутая на одну пуговицу, и дорогие итальянские лоферы. В руках он небрежно крутит брелок от новенькой BMW — машина не самая броская, но подчеркнуто статусная и дорогая.

— Стас… — глухо выдавлю из себя я, чувствуя себя виноватой девочкой.

Он только тяжело вздыхает. Ни «привет», ни «наконец-то», ни дежурного «как долетела».

— Пошли, — говорит он, галантно перехватывая у меня дорожную сумку. И только на фоне его безупречного лоска я вдруг с ужасом замечаю, что у моего чемодана вот-вот оторвется потрепанная ручка, а на джинсах остались серые следы алтайской грязи.

От Стаса шлейфом пахнет селективным парфюмом — чем-то тяжелым, древесно-пряным. Раньше я обожала этот запах, но сейчас меня от него почему-то мутит. Мне до одури хочется вернуться к терпкому запаху хвои, к въевшемуся в кожу дыму костра, к тому ощущению первобытной, настоящей дикости…

Мы выходим на парковку и садимся в машину. Он — за руль, я — на пассажирское сиденье, утопая в скрипучей кремовой коже. Стас молча, не глядя на меня, достает из бардачка сложенную распечатку и кладет мне на колени.

Я опускаю глаза, и мои руки мгновенно холодеют. Это официальный счет от алтайского эко-курорта за «несанкционированное проживание в президентской вилле и амортизацию имущества». Итоговая сумма с шестью нулями кажется чьей-то злой шуткой. Но Павел ведь вел себя как хозяин…

— Откуда у тебя это? — шепчу я, с трудом проталкивая в горло тяжелый ком.

— Иначе тебя бы просто не выпустил за ворота их менеджер, — холодно заявляет Стас, выруливая на шоссе. — А Инне Ивановне только звонка из полиции не хватало…

Все его дальнейшие слова я просто пропускаю мимо ушей. Их как будто плотно закладывает ватой. По всему выходит так, что мой бывший муж великодушно вытащил меня из передряги, в которую я по глупости влипла с каким-то наглым сантехником. То есть Стас всё знает. Господи, как же это унизительно!

— Этого твоего дружка уже уволили, — констатирует Стас, бросив на меня быстрый взгляд, в котором смешались покровительственное осуждение и жалость.

А я онемевшими пальцами перебираю бумаги. Сумма неподъемная. Даже если я сейчас обзвоню всех своих подруг и продам остатки украшений, мы не соберем столько за пару дней. И мне совершенно не с чего отдавать.

— Я… — я даже не знаю, какая фраза сейчас подошла бы, но пытаюсь собрать остатки гордости в кулак. — Я справлюсь. Сама.

Стас коротко хмыкает.

— Не обязательно. С долгом могу помочь я.

Я резко перевожу на него взгляд, теряя дар речи. Стас никогда, ничего в этой жизни не делает просто так, из благотворительности. Его красивое лицо сейчас напоминает застывшую маску.

— Я всё оплачу, если ты скажешь всем, что наша размолвка имела временный характер.

— Погоди! — вспыхиваю я, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — А как же наш официальный развод?! А то мировое соглашение, которое я по твоей же милости подписала?!

Он морщится, словно от зубной боли, и устало растирает лоб длинными пальцами.

— Я совершил ошибку. Венера… она оказалась слишком… шумной.

Дальше я, замерев, слушаю поразительную в своем цинизме исповедь. Оказывается, лайфстайл-блогерша стала снимать его рафинированных, утонченных друзей и коллег отца в своих крикливых роликах. В светском обществе Стаса откровенно не поняли. Хватило пары таких катастрофических вечеринок, чтобы он осознал: никакие жаркие объятия в постели не стоят его публичной репутации и статуса в тусовке.

— Ты подходила мне гораздо больше. Идеально вписывалась, — припечатывает бывший муж.

Я слушаю его ровный голос и чувствую, как слепая, клокочущая злость подступает к горлу. Я что для него, выставочное животное с хорошей родословной? Удобный аксессуар, который можно сдать в утиль, а потом выкупить обратно, если новая игрушка оказалась бракованной?

— Мы оба хороши, наделали глупостей, — подытоживает Стас, плавно останавливая машину перед стеклянными дверями частной клиники. — Я не тороплю с ответом. Менеджер дал неделю на погашение долга, прежде чем даст делу официальный ход. У тебя есть время подумать.

Я молча открываю дверцу и выхожу на ватных ногах, а он тут же уезжает.

Его слова звучат как классическое «стерпится — слюбится», но теперь, вдохнув ледяного алтайского воздуха, я абсолютно точно знаю, что больше никогда не смогу доверять этому мужчине. Я физически не хочу быть с ним рядом. Но так же кристально ясно я понимаю и другое: у Стаса чудовищно раздутое эго. Если я отвергну его «щедрое» предложение и унижу его отказом, он не просто не поможет — он с удовольствием раздавит меня, окончательно уничтожив мою репутацию и здоровье матери.

При маме я стараюсь ни единым словом не выдавать правду про Стаса и повисший на мне долг. Я просто часами сижу рядом с ее койкой, поправляю одеяло, подношу компот и читаю вслух «Диалоги с Иосифом Бродским» Соломона Волкова. Мама, как истинный человек искусства, всегда обожала эти умные рассуждения о музыке, вечности и поэзии, и сейчас мерный ритм текста действует на нее успокаивающе. Вскоре врачи выписывают ее домой, а до истечения ультиматума моего бывшего мужа остается всего три дня.

И тут поздним вечером я получаю сообщение с незнакомого номера.

«Прости, что так получилось с отелем. Но я выбил тебе приглашение на тот закрытый элитный розыгрыш от производителя минералки. При входе назови эти цифры: 17-6-50. Уверен, они победят. П.»

Несколько долгих минут я молча, до побелевших костяшек сжимаю телефон. Меня разрывает желание набрать гневный, полный яда ответ, высказать этому таежному романтику всё, что я думаю о его исчезновении и миллионном счете, а затем с размаху швырнуть аппарат в стену. Но я сдерживаюсь. В конце концов, я выше всего этого.

Я собираюсь просто стереть сообщение и заблокировать контакт. Заношу палец над экраном… но что-то внутри отчаянно противится этому. В итоге я со вздохом гашу подсветку, бросаю телефон на тумбочку и проваливаюсь в тревожный сон.

Той ночью мне снится Алтай. Я физически ощущаю ледяное журчание горной реки и слышу, как в верхушках вековых сосен путается дикий ветер. Очнувшись утром в своей холодной, недоремонтированной однушке, я долго не могу прийти в себя и сбросить остатки этого наваждения.

И тут телефон снова коротко вибрирует. Я с тяжелым вздохом беру аппарат, морально готовясь отвечать маме на очередную порцию назидательных вопросов о том, почему я не хочу прямо сейчас помириться с «таким заботливым Стасом», но на экране высвечивается всё тот же незнакомый номер.

«Понимаю, ты имеешь полное право злиться. Мы там увидимся, и я всё тебе объясню. Я очень хотел бы подарить тебе твою мечту, но я уважаю твое решение. Больше не стану писать, если тебе это не нужно».

Два следующих дня я не нахожу себе места из-за этого дурацкого, короткого текста. Наверное, больше всего меня в нем цепляет то, что кто-то — впервые за очень долгое время — не ставит мне ультиматумов, не решает за меня, а уважает мое решение. Меня спросили, чего хочу я.

В последний день срока, который дал мне Стас, меня вдруг накрывает кристальной ясностью. Я срываюсь с места, еду в дорогущий столичный бутик и на все оставшиеся деньги, отложенные на месяц скромной жизни, покупаю потрясающее платье. Оно струящееся, из тяжелого натурального шелка глубокого, почти черного оттенка северной ночи. Ткань мерцает при каждом движении, словно россыпь звезд на морозном небе, тонкие бретели подчеркивают хрупкость ключиц, а дерзкий, открытый вырез на спине заставляет держать осанку.

На жалкие остатки средств я делаю себе элегантную укладку и вечерний макияж в хорошем салоне, а затем вызываю такси премиум-класса.

Честно говоря, пока машина везет меня по вечерней Москве к сияющему огнями банкетному залу, я не хочу думать о том, что будет со мной завтра. Как я буду расплачиваться с долгами, что скажет Стас и как я посмотрю в глаза матери. Сегодня я просто хочу снова верить в чудеса. Так же искренне и отчаянно, как тогда, когда мне было двенадцать, и я впервые в жизни смотрела на звезды сквозь линзу своего старенького телескопа.

Презентация проходит в отреставрированном особняке, где каждый метр работает на концепцию «ледяного Алтая». Воздух здесь пропитан тонким ароматом озона, по полу стелется густой туман, а вместо музыки слышится лишь призрачное, едва уловимое пение птиц. Барные стойки вырезаны из цельных глыб прозрачного льда, в который вморожены бутылки с водой, переливающиеся в свете серебряных драпировок.

Я опоздала специально. Хотела войти, когда зал будет полон, выглядя безупречно — чтобы Павел увидел мою лучшую версию. И чтобы ему стало так же больно от моего холодного взгляда, как мне было в тот момент, когда я осознала, что верила в его сказку.

Девушка на входе регистрирует мой код. Я получаю увесистый браслет участницы, но не успеваю дослушать напутствие, потому что замечаю его. Павел стоит в кругу солидных мужчин в смокингах. На нем идеально сидящий костюм графитового цвета — холодный, строгий, подчеркивающий мощь плеч.

Он вдруг останавливается, перехватывает мой взгляд и замирает. На секунду его лицо — всегда такое собранное — светлеет, и на нем расплывается абсолютно мальчишеская, счастливая улыбка. Меня это почему-то больно задевает. Я на негнущихся ногах направляюсь прямо к нему.

— Ты приехала? — его голос звучит искренне, в нем нет ни капли той снисходительности, с которой на меня сейчас косится его окружение.

— Я пришла спросить, как ты мог бросить меня с миллионным долгом, пока сам уехал в Москву?! — выпаливаю я, забыв о приличиях, и в порыве злости дергаю его за лацкан дорогого пиджака. — Откуда у тебя вообще деньги на эту одежду?!

Один из мужчин рядом, чей галстук стоит дороже, чем всё мое имущество, ошеломленно кашляет.

— Может, потому, что он учредитель компании, которая устраивает этот вечер? — сухо уточняет мужчина.

Я отступаю назад, чувствуя, как мир начинает опасно крениться.

— Учредитель?

Павел в последний момент перехватывает меня за руку, не давая оступиться, и аккуратно ставит на ноги.

— Именно это я и хотел объяснить, — он досадливо закатывает глаза, ероша пятерней свои волосы. — Но, черт возьми, не знал как! Выглядишь сногсшибательно, — добавляет он тише, глядя на меня с нежностью, от которой внутри всё обрывается.

— У тебя хобби такое? Сантехником подрабатывать? — я все еще пытаюсь сохранить остатки достоинства.

— Нет, — Павел щурится, глядя в сторону. — Я расширял бизнес, искал место для премиального эко-отеля, но на переговорах мне что-то не понравилось. У меня чуйка на людей. Я взял отпуск, устроился сантехником, чтобы увидеть всё изнутри. И оказалось, что отель — провальная идея. Зато мои геологи нашли потрясающие термальные источники в сорока километрах оттуда. А еще эта рана… — он смущенно запинается. — Наложили десять швов, и я до сих пор на антибиотиках. Извини, что не вернулся сразу к тебе, мне надо было срочно лететь закрывать сделку по земле, пока конкуренты не пронюхали. Про долг, клянусь, я ничего не знал.

— Ты чуть не лишил меня свободы из-за своей сделки! — бросаю я ему в лицо.

В этот момент ведущий объявляет начало розыгрыша. Павел, не дожидаясь ответа, хватает меня за руку и тянет к сцене.

— Так и уйдешь? Не попробовав осуществить свою мечту?

Я замираю. А ведь правда: я пришла сюда за тем, чтобы попытаться выиграть средства, которые дали бы мне шанс начать жизнь заново. Я беру его за здоровую руку, и мы поднимаемся на сцену.

Павел берет микрофон, представляется, а затем оборачивается ко мне.

— Сегодня у нас гостья, — объявляет он залу, — астрофизик, чьи лекции в Москве — эталон. Она научила меня верить в звезды. Ну что ж, именно такая рука должна принести кому-то счастье!

Мне подносят прозрачную урну с номерами. Сердце колотится в горле. Я опускаю руку, чувствуя на себе взгляд тысячи глаз. А что, если Павел подстроил всё? Что, если он хочет меня «купить» этим призом?

— Открывай, — шепчет он, наклонившись к моему уху.

Я дрожащими пальцами разворачиваю бумажку. Ведущий подносит микрофон, я смотрю на цифры — и понимаю, что они совсем не совпадают с моим номерком. Ком в горле становится горше. Я не выиграла.

Слышу, как зал ликует, когда объявляют приз в двадцать миллионов, которые уходят совсем другим людям. Павел смотрит на меня с гордостью, игнорируя шум вокруг.

— Это потому, что я ценю честность превыше всего, — шепчет он, когда мы отходим в сторону. — Эти деньги разыгрывались среди тех, кто действительно в них нуждался. Ты ведь поняла, почему?

Я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как злость окончательно тает, оставляя место чистому, почти пугающему доверию.

— Но я обещал исполнить твою мечту, — продолжает он, опуская глаза. — Я оплатил тебе место в тренировочном лагере при МКС. Думаю, это будет отличный материал для твоих новых лекций. И… давай устроим наше первое свидание в Звездном городке? Я хочу, чтобы ты рассказала мне всё, что знаешь о звездах.

Повисает тишина, в которой слышится только мое бешено колотящееся сердце.

— Да, — отвечаю я, не раздумывая.