Глава 7. Неожиданность

Утром мы завтракаем сытной, густой перловкой с тушенкой, которая потрясающе пахнет дымом, и прощаемся с геологами. Суровый Михалыч, пряча добрую улыбку в рыжей бороде, вкладывает мне в ладонь на память кусок необработанного алтайского кварца — полупрозрачный, с острыми, прохладными гранями камень. «Чтобы столица тайгу не перебила», — басит он на прощание.

Запрыгнув во внедорожник, мы трогаемся в обратный путь.

Павел почти всю дорогу травит байки из своего дворового горно-алтайского детства, и я заливисто хохочу, окончательно сбросив с себя напряжение. Идиллия заканчивается, когда путь нам преграждает рухнувшее поперек колеи сухое дерево. Ствол кажется довольно внушительным. Я машинально проверяю сотовый: связи ожидаемо нет. Антенна ловила только на базе геологов, и то лишь потому, что там стоял мощный усилитель.

— Момент, — бросает Павел, открывая водительскую дверь. — Сейчас оттащу.

Я остаюсь в тепле салона, решив довериться ему, как и прежде.

Какое-то время я просто расслабленно откидываюсь на спинку сиденья и с удовольствием слушаю легкий инди-рок, играющий из колонок, пока Павел, упираясь тяжелыми ботинками в грязь, действительно сдвигает с дороги ствол.

Но вдруг мой скучающий взгляд цепляется за нечто необычное в зарослях. Я приглядываюсь, и в ту же секунду чувствую, как волоски на моих предплечьях встают дыбом от первобытного, парализующего ужаса.

Впереди, прямо на дорогу, выходит огромный бурый медведь.

Он грузно приподнимается на задних лапах, возвышаясь над капотом, и внимательно разглядывает Павла. Тут и думать не надо: косолапый хозяин тайги заприметил незваного гостя, которым явно не прочь позавтракать.

Павел мгновенно бросает дерево, которое так и не успел убрать до конца. Он начинает отступать назад, к машине. Медленно, очень плавно и размеренно, в упор немигающим взглядом глядя на хищника. А у меня всё внутри сжимается в ледяной комок. Если эта гора мышц и когтей сейчас бросится — боже, что же будет?!

Павел ведет себя в высшей степени хладнокровно и профессионально — впрочем, чего еще от него ожидать? — пока внезапно не запинается пяткой за толстый, скрытый под слоем хвои корень. Он теряет равновесие и с глухим стуком падает спиной прямо в грязь и острый валежник.

Медведь почти тут же срывается с места.

Меня словно бьет током. Не помня себя от ужаса, я всем телом перевешиваюсь через широкую панель переключения передач и что есть силы давлю двумя руками на клаксон.

Резкий, оглушительный автомобильный гудок вспарывает тишину леса. Неожиданный рев пугает зверя. Медведь резко тормозит, его туша замирает в нескольких метрах от Павла. Он несколько томительных мгновений медлит, словно не уверенный, стоит ли связываться с этой ревущей железной махиной, и тогда я с новой, отчаянной силой бью кулаками по рулю.

Наконец медведь недовольно разворачивается и тяжелыми, упругими скачками скрывается в чаще.

Меня трясет. Я распахиваю пассажирскую дверь и в выбегаю наружу, прямо в холодную сырость. Павел уже стоит на ногах и отряхивается, тяжело дыша.

— Зря вышла! — рычит он, едва заметив меня. — Марш обратно в салон!

Буквально запихнув меня внутрь, он запрыгивает следом и блокирует двери. Мы снова оказываемся в безопасной тишине машины, нарушаемой только нашим судорожным дыханием.

Павел морщится и переводит взгляд на разодранный рукав своей плотной куртки. Сердце ухает вниз: я замечаю, что темная ткань стремительно пропитывается влажным, почти черным пятном крови.

— Дай я посмотрю! — вырывается у меня.

Он тянет руку на себя, пытаясь скрыть рану, но я сейчас слишком на взводе и абсолютно уверена в том, что моему спутнику нужна помощь.

— Дай! — жестко требую я.

— Тогда сначала найди аптечку, — хмуро, сдаваясь под моим напором, соглашается Павел.

Я бросаюсь к бардачку, но он со вздохом поправляет:

— В багажнике.

Я перелезаю на заднее сиденье, дотягиваюсь до багажного отсека и действительно нахожу там увесистый пластиковый чемоданчик со знаком красного креста. Возвращаюсь на место, щелкаю застежками. Внутри бинты, жгуты и стройные ряды склянок.

Павел, скривившись от боли, начинает командовать:

— Сначала перекись.

Я послушно достаю нужный пузырек, стараясь унять предательскую дрожь в пальцах.

В это время он здоровой рукой стягивает с себя испорченную куртку, а следом, морщась, стаскивает через голову и плотную флисовую кофту.

Я замираю с открытым флаконом в руках. Я оказываюсь не готова к тому, что под кофтой у него ничего нет. Там только широкая, литая грудь и потрясающие, рельефные кубики пресса, покрытые испариной. В тесном пространстве машины внезапно становится катастрофически мало воздуха. Запах адреналина, мужской кожи и солоноватой крови кружит голову.

— Футболка потом провоняла, — зачем-то оправдывается Павел, заметив мой взгляд.

Я судорожно сглатываю.

— Х-хорошо, — выдавливаю я, изо всех сил стараясь смотреть только на рану, а не на его живот.

Но затем панику сменяет холодная собранность. Я вдруг вспоминаю дорогой курс первой помощи, который мы с мужем проходили несколько лет назад, когда планировали ребенка. «Ко всему нужно быть готовыми», — педантично настаивал мой бывший. Правда, потом он резко передумал насчет детей, решив, что они испортят его идеальный график. Зато навык остался.

Я щедро лью перекись прямо на рваную рану. Жидкость пенится и громко шипит, вымывая сукровицу и грязь. Павел глухо выдыхает сквозь сжатые зубы, но его рука даже не дрожит. Он сам помогает мне туго затянуть белоснежный бинт на предплечье, ловко придерживая край здоровой рукой.

— Надо срочно в больницу. Зашивать, — решительно говорю я, убирая остатки бинта в чемоданчик.

Он только насмешливо фыркает.

— Брось, принцесса. Царапина, — с этими словами Павел небрежно набрасывает тяжелую куртку прямо на голые, рельефные плечи, слегка морщится от боли и жмет на газ.

Обратная дорога проходит в молчании. Слышен только шорох шин по гравию и мерное гудение печки. Я то и дело бросаю тревожные взгляды на его профиль и на перебинтованную руку, пытаясь убедиться, что не случилось ничего непоправимого. Но Павел держится на удивление ровно, уверенно ведя тяжелую машину одной левой.

— Знаешь, — вдруг, ни с того ни с сего, негромко говорит он, и я удивленно приподнимаю подбородок. — Мой отец тоже очень хотел, чтобы я стал его копией. Пытался навязать мне свой строительный бизнес.

Я непонимающе перевожу взгляд на его лицо.

— Но ты же вчера сказал, что он был охотником, — невольно вырывается у меня.

Павел скалится, глядя на дорогу.

— Охота — это его страсть. Хобби для души. И мне это хобби, по правде говоря, всегда было поперек горла. Мы с ним дико ссорились, когда я был пацаном. Он ломал меня под себя, а я сопротивлялся. В конце концов, я просто хлопнул дверью, ушел из семьи, отказался от тепличных условий и поступил на геологический.

Он делает короткую паузу, и его голос звучит уже мягче, смешиваясь с шумом мотора:

— Понимаешь, Алина... мне всегда хотелось создавать, а не разрушать.

Я замираю на сиденье, почти перестав дышать. Это брошенное вскользь откровение кажется мне сейчас очень важным. Должно быть, именно эти слова я подсознательно и мечтала услышать от мужчины всю свою жизнь. Что-то глубоко внутри меня трепещет, бьется, как пойманная в ладони птица, готовая вот-вот сорваться в свободный полет.

Но в этот самый момент пикап плавно тормозит у хозяйской виллы.

Павел глушит мотор, выходит и, несмотря на ранение, привычным, твердым жестом открывает мне пассажирскую дверь. Я спрыгиваю на идеальную брусчатку и бросаю тревожный взгляд на его бинты. Повязка под курткой полностью пропиталась кровью.

Значит, все его слова про «пустяки» были бравадой.

— Зайди! — требую я безапелляционно. — Тебя надо нормально перевязать.

Он усмехается уголком губ:

— Никогда не думал, что астрофизики не боятся крови.

— Я, как выяснилось, и медведей не боюсь, — пожимаю плечами, отворяя тяжелую дверь виллы.

Павел, к счастью, не упрямится. Он молча забирает аптечку из машины, и мы заходим в дом. За время моего отсутствия горничные успели навести здесь стерильный порядок. Всюду идеальная чистота: на стеклянных полках ровными рядами стоят нетронутые баночки с дорогой косметикой, а на полке над хромированным полотенцесушителем лежат идеально сложенные белоснежные полотенца, источающие тонкий, прохладный аромат лаванды и хлопка.

Я направляюсь прямо в просторную ванную, даже не потрудившись снять грязные, измазанные глиной ботинки. Павел послушно садится на край мраморной ванны. Я осторожно разматываю намокший бинт. Рана выглядит хуже, чем в лесу — края воспалились и налились нехорошим багровым цветом.

Но Павел держится так, словно его это совершенно не волнует.

— Промывай, — ласково, почти успокаивающе говорит он, заметив, как я закусила губу.

Я включаю теплую воду и берусь за дело. Аккуратно смываю подсохшую кровь, стараясь действовать максимально бережно. Мои пальцы скользят по его коже, и я не могу не замечать, как потрясающе перекатываются литые, тяжелые мышцы при каждом его мимолетном движении. На его сильных ключицах и шее выступают мелкие бисеринки пота, горячая кожа пахнет хвоей. Я чувствую, как напряжение в его теле постепенно спадает — ему явно становится легче от прохладной воды и моих осторожных прикосновений.

— Ты же сможешь… до города доехать? — тихо спрашиваю я, промакивая предплечье стерильной салфеткой.

— Это не проблема, — он невозмутимо достает из аптечки таблетку парацетамола, забрасывает в рот и глотает, даже не запивая.

Мы встречаемся взглядами в огромном зеркале, и тут меня прошибает ледяной мыслью: возможно, это конец нашего короткого, безумного знакомства. Мне улетать обратно в свою столичную клетку через несколько дней, а он сейчас поедет в больницу и, вероятно, просто затеряется в своем большом алтайском городе. Кто знает, какие там у этого мужчины дела?

— Кстати, — Павел вдруг тянется к карману джинс, выуживает оттуда алюминиевую крышку от бутылки с минеральной водой — той самой, элитной — и протягивает мне.

— Что это? — глухо спрашиваю я, окончательно растерявшись.

— Сувенир, — усмехается он.

Я кручу синюю крышку в дрожащих пальцах, совершенно не понимая: он смеется надо мной или нет? Поднимаю голову, заглядываю в его потемневшие глаза и по их напряженному блеску понимаю — Павел серьёзен. Но что всё это значит?

Он накрывает мою ладонь своей большой, горячей рукой, заставляя сжать крышку.

— Хочу дать тебе шанс.

— М?

— Полететь к звездам, — низким, пробирающим до мурашек голосом продолжает Павел. — Я, знаешь ли, невероятно удачливый. А у них там лотерея. Разыгрывают сколько-то миллионов. Как раз хватит на коммерческий полет.

С этими словами он мягко, но уверенно зажимает крышку в моем кулаке, не отпуская мою руку.

— Я неудачливая, — упавшим, сорвавшимся голосом произношу я.

И тогда Павел резко подается вперед, стирает оставшиеся сантиметры между нами, и наши губы встреаются в жадном, отчаянном поцелуе.

Он подхватывает меня на руки, совершенно не заботясь о том, что мы пачкаем таежной грязью безупречно белые ковры, и несет в спальню. В его объятиях столько бережности и в то же время такой непреодолимой, первобытной силы, что у меня перехватывает дыхание. Оказавшись на широкой кровати, мы просто тонем друг в друге, забывая мире за окном.

Эта близость полна обжигающей, искренней нежности, уверенные прикосновения его горячих ладоней и сводящий с ума контраст: хрустящие, пахнущие дорогим кондиционером гостиничные простыни и его кожа, сохранившая горьковатый аромат дыма, смолы и ветра. Я прижимаюсь к нему, отвечая на ласки с такой отчаянной самоотдачей, о которой сама в себе даже не подозревала. С ним невероятно легко и тепло быть просто собой — слабой, уязвимой и безумно желанной.

Когда шторм эмоций стихает, Павел крепко, по-хозяйски прижимает меня к себе здоровой рукой, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы. Я лежу в кольце его рук, ощущая себя в безопасности, слушаю ровный стук его сердца и засыпаю с кристально ясным осознанием того, что впервые за очень долгие годы я по-настоящему счастлива.