Глава 6. Сердце тайги

Павел глушит мотор и выходит из машины. Навстречу ему тут же направляется крепкий, перепачканный мужик с густой рыжей бородой.

Я тоже аккуратно покидаю внедорожник. Натянув тяжелые ботинки, я спрыгиваю с высокой подножки прямо в чавкающую таежную грязь. Вокруг тут же начинает виться туча гнуса, и я понимаю, насколько важно было побрызгаться тем самым едким репеллентом! Если бы не предусмотрительность Павла, я бы уже стала ужином для этого пищащего и жужжащего марева.

Тем временем вокруг моего спутника собирается весь честной народ. Если бы не возвышающаяся рядом гигантская вышка буровой, я бы, наверное, сочла их суровыми лесорубами — настолько колоритно они выглядят.

— А это вот, — Павел оборачивается ко мне. — Моя гостья. Проводите девушку к огню да напоите чаем.

Один из геологов — молодой, широкоплечий парень в растянутом свитере крупной вязки и с небрежным мазком сажи на щеке, который тут же представляется Александром, — отделяется от компании. Он провожает меня к костру, над которым густо вьется горьковатый дым от брошенных в огонь еловых лап, и усаживает на массивное сухое бревно, заботливо застеленное плотным куском брезента.

Через пару минут мне в руки суют обжигающе горячую алюминиевую кружку с таежным отваром. Напиток темный, почти черный, от него одуряюще пахнет чабрецом, смородиновым листом и терпкой хвоей. Александр на секунду отлучается к пикапу, достает с заднего сиденья ту самую огромную куртку Павла и набрасывает мне на плечи — от близкой реки уже начинает ощутимо тянуть вечерней сыростью. Остальные мужчины тем временем кучкуются у вышки.

— Что вы там делаете? — спрашиваю я, согревая озябшие пальцы о горячий металл кружки.

Мои мама и папа познакомились вот так же, в походе. Я потом много раз тайком рассматривала их черно-белые фотографии, которые хранились в семейном альбоме на самой верхней полке — мама, видимо, хотела, чтобы я его никогда не нашла. Но я с детства мечтала когда-нибудь посидеть вот так у дикого костра.

Я смотрю в темную гладь чая, в которой уже отражаются робкие первые звезды, и понимаю, что моя мечта, пусть и при таких странных обстоятельствах, исполнилась.

— Да у нас ЧП. Устье скважины загерметизировано, но на главном распределительном клапане — превенторе — сорвало стопорное кольцо, — не очень понятно объясняет мне геолог, глядя в сторону вышки. — Из-под железных фланцев под бешеным давлением бьет обжигающая струя. Ребята боятся лезть туда, потому что одно неверное движение ключом — и резьбу сорвет окончательно, обварив всех. Вот мы и связались экстренно с Пал... — он неожиданно зависает, нервно сглатывает и быстро поправляется: — С Павлом.

После этого геолог замолкает и смотрит на меня так, словно я должна была прямо сейчас всё понять.

Я же перевожу взгляд на Павла. Он невозмутимо направляется к пикапу, распахивает багажник, достает оттуда гигантские, толстые рабочие рукавицы, и, на ходу надевая их, уверенно шагает прямо в клубящееся облако пара к буровой установке.

Мое сердце ухает куда-то вниз. Я резко приподнимаюсь с бревна, едва не расплескав чай.

— Погодите, это опасно? — севшим голосом спрашиваю я, в панике глядя на геолога.

Александр нервно почесывает шею и выдает с явной заминкой:

— В общем-то... да.

Я тут же вскакиваю, сжимая кружку так, что белеют костяшки, но геолог мягко, однако очень уверенно останавливает меня, дотронувшись до плеча.

— Сидите. Он знает, что делает.

— А как же кипяток?! — огрызаюсь я, не в силах отвести взгляд от клубящегося облака, в котором скрылся Павел.

— Ну, у него... у него есть опыт, — неубедительно блеет Александр.

Я замолкаю, потому что от страха перехватывает горло. Сквозь густое, ревущее марево белого пара я вижу широкую спину Павла. Он скидывает свитер, оставаясь в одной футболке, которая мгновенно липнет к телу от влаги. Медленно, выверенными движениями он накидывает на поврежденный узел огромный, тяжеленный газовый ключ. Струя кипятка бьет в опасной близости от его лица, но он даже не вздрагивает.

Я замираю, боясь лишний раз моргнуть. Мое сердце колотится где-то высоко в горле. Мне страшно до одури, что этот обжигающий гейзер сейчас сорвется и ошпарит его, но в то же время... я просто не могу отвести взгляд. Меня накрывает диким, первобытным притяжением. Я разглядываю то, как напрягаются мышцы на его руках и спине, когда он с глухим рычанием, навалившись всем весом, проворачивает неподатливый металл. В этом столько грубой мужской силы и абсолютной власти над стихией, что у меня перехватывает дыхание.

Наконец раздается металлический скрежет, и оглушительный свист пара резко обрывается. Наступает звенящая тишина. Геологи вокруг выдыхают.

Я и сама чувствую, как колоссальный груз падает с моих плеч. Ноги внезапно слабеют, и я практически оседаю обратно на бревно. Павел, утирая мокрый лоб рукавом, что-то негромко, но властно выговаривает рыжебородому начальнику партии. Только немного придя в себя, я оборачиваюсь к Александру.

— Впервые вижу гостиничного сантехника, который на досуге чинит буровые вышки, — нервно усмехаясь, бросаю я геологу.

И тут из-за моей спины раздается знакомый низкий голос:

— Ну, диплом-то у меня геолога.

Я вздрагиваю. К нам неслышно подошел Павел. Он с глухим стуком бросает на землю свои тяжелые, мокрые перчатки и с хрустом разминает уставшие плечи. От него потрясающе пахнет озоном, горячим металлом и мужским потом.

У меня буквально отвисает челюсть. Геолог, работающий в таежном отеле инженером-разнорабочим? Впрочем, мой мозг тут же находит этому логичное объяснение: должно быть, на элитном курорте чаевые и зарплата в разы больше, чем в полевых экспедициях, вот он и ушел в сервис.

— И по таким буровым установкам диплом? — я с сомнением указываю пальцем на исполинскую металлическую махину, от которой всё еще поднимаются жалкие остатки пара.

Павел равнодушно пожимает плечами, по-хозяйски забирает из моих рук кружку и делает из нее большой глоток.

— Приходилось взаимодействовать. По работе.

— Больше никогда при мне так не рискуй! — выдаю я на адреналине и с размаху утыкаю указательный палец прямо в его твердую, обтянутую влажной от пара футболкой грудь.

В этот момент на поляне повисает звенящая тишина. Замолкает вся геологическая экспедиция. Кажется, суровые, прожженные тайгой мужики перестают даже дышать, завороженно наблюдая за тем, как какая-то столичная фифа отчитывает их непререкаемого авторитета.

Замирает и сам Павел. Он медленно опускает взгляд на мой палец, затем переводит потемневшие глаза на мое раскрасневшееся лицо, и вдруг уголки его губ едва заметно вздрагивают в полуулыбке.

— Хорошо, — наконец мягко выдает он и возвращает мне мою пустую алюминиевую кружку.

Я судорожно сглатываю и убираю руку. Только сейчас до меня доходит вся неловкость ситуации, но вместе с тем приходит и четкое понимание: даже здесь этот мужчина пользуется почетом. Впрочем, это неудивительно: он приехал и за пять минут голыми руками решил смертельно опасную проблему целой экспедиции. Такого таежного медведя попробуй не уважать.

— А что вы, собственно, тут ищете? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь разрядить повисшую паузу.

Павел оглядывается на исполинскую установку и хмыкает, пока все остальные рабочие сохраняют невероятную серьезность, словно ждут его команды «вольно».

— Артезианские термальные источники, — отвечает он, небрежно скрестив мощные руки на груди.

Я хмурюсь, смутно выуживая обрывки информации из школьного курса географии.

— Древняя вода?

— Очень древняя. Скрытая глубоко под скалами, — его голос звучит завораживающе низко. Он вдруг берет меня за руку. Его ладонь горячая и жесткая от мозолей.

Павел подводит меня к небольшому техническому крану, выведенному сбоку от буровой трубы, откручивает тяжелый металлический вентиль и подставляет мою кружку под струю. Туда с шипением ударяет кипяток. В лицо мгновенно бьет влажный жар и плотный, насыщенный запах раскаленных минералов и сырой земли.

Павел дует на воду, чтобы сбить белую шапку пара, а затем осторожно протягивает кружку мне.

— Можно пить? — улыбаюсь я, чувствуя, как живое тепло от металла передается замерзшим на вечернем ветру пальцам.

— Пока можно только заварить на ней крепкий чай, — он упирает руки в бока, внимательно наблюдая за мной. — Слишком горячая.

Я склоняюсь над кружкой, вдыхая этот первобытный, глубокий аромат, словно собираясь прикоснуться к самой вечности. И именно в эту секунду, стоя в перепачканных ботинках посреди дикого леса, я вдруг ясно понимаю, какая атмосфера много лет назад свела моих папу с мамой в походе.

Мое сердце сейчас бьется отчаянно и живо — так, как не билось ни разу за те долгие вечера, когда я сидела по правую руку от бывшего мужа на скучных, пафосных оперных концертах. Я ведь ни единого слова там не понимала! Но так отчаянно, до зубного скрежета, хотела казаться правильной, утонченной и идеальной.

А теперь я чувствую запах смолы и нагретой земли, и ощущаю магию момента всем своим существом.

Павел тем временем изучает мое лицо с нескрываемым, почти жадным любопытством. Под его пронзительным взглядом я смущенно отстраняюсь от чашки.

— Нравится? — негромко спрашивает он, и в этом коротком слове совершенно точно скрыто нечто большее, чем просто вопрос о геологоразведке.

Я честно киваю.

— Правда, очень хочу еще того волшебного таежного чая с привкусом вечности, — признаюсь я, не выпуская горячую кружку из рук. — Но…

Павел ободряюще кивает, давая знак, что готов слушать.

— Я всегда думала, что на Алтае геологи добывают золото.

— А кто же тогда будет поставлять в столичные рестораны элитную минералку? — насмешливо хмыкает он.

— Так вот для чего эти гигантские вышки! — до меня наконец доходит суть.

И вот откуда у обычного отельного сантехника в машине запас воды, которую продают за баснословные деньги — я успела заметить на заднем сиденье пикапа еще пару таких же матовых стеклянных бутылок. Значит, как сотрудник элитного курорта, он имеет прямой доступ к поставкам этой роскоши.

— Ну, конкретно эта буровая немного для другого, — поправляет Павел. — Бутилированная вода идет с соседних, уже разработанных скважин. А здесь компания-инвестор планирует выкупить землю и создать закрытый эко-курорт с целебными бальнеологическими ваннами. Для этого сначала нужна точная глубинная разведка.

Он коротким кивком приглашает меня идти следом, обратно к спасительному теплу костра.

— И что, тебе за такие экстремальные выезды доплачивают? — с любопытством уточняю я, пытаясь понять финансовую логику этого удивительного человека.

Павел на долю секунды замирает. Чуть приподнимает брови, словно мой вопрос застал его врасплох. Потом на его губах расплывается очень хитрая, довольная улыбка.

— Да. И весьма неплохо.

— Минералкой? — не удерживаюсь я от подколки.

Мы оба искренне, раскатисто смеемся, и этот смех, смешиваясь с треском костра, звучит в холодной тайге правильнее любой классической симфонии.

Павел останавливается, запрокидывает голову, вглядываясь в россыпь острых, колючих звезд над тайгой, а затем негромко спрашивает:

— Ну что, едем обратно в цивилизацию?

Я решительно качаю головой. Мне до одури хочется остаться здесь. В этом диком месте, затерянном посреди темного леса, куда точно не доберутся мои столичные неприятности: унизительный раздел имущества, звонки адвокатов и необходимость смотреть в глаза общим знакомым.

— Тогда давай, помогай готовить. Сама же вызвалась, — хмыкает Павел и направляется к внедорожнику.

Вскоре он возвращается, неся в руках тяжелые объемные сумки.

— Принимайте! Взял для вас с кухни отеля, пока шеф-повар отвернулся! — громко обращается он к работягам, и уставшие мужики отвечают ему одобрительным гулом.

Через пару минут мы оказываемся под навесом походной кухни. Павел выдает мне тяжелый нож с широким лезвием и высыпает прямо на грубо сколоченный стол целый мешок моркови.

— Так много? — пугаюсь я масштабов.

Он кивает в сторону поляны. У костра кто-то уже настраивает гитару, перебирая струны, но часть экспедиции еще заканчивает работу: мужики со сматывают толстые кабели, бережно упаковывают измерительные приборы в металлические ящики и отмывают сапоги от глины.

— А как ты рассчитывала накормить ораву из десяти голодных ртов? — усмехается он.

Я послушно берусь за дело. Старательно, как привыкла дома, очищаю корнеплоды и начинаю нарезать их идеально ровными, тонкими кубиками — мой бывший муж всегда требовал, чтобы еда выглядела эстетично.

И вдруг я чувствую спиной жар чужого тела.

Я замираю, боясь сделать вдох. Павел останавливается буквально в миллиметре от меня. От него пахнет дымом и хвоей. Ей-богу, часть меня отчаянно хочет, чтобы он сделал еще полшага и прижался вплотную. Но вместо этого он тянется вперед, накрывает мои озябшие кисти своими большими, горячими ладонями и уверенно перехватывает нож.

— Так мы и за ночь не управимся, принцесса, — звучит над моим ухом. Вместе с моими руками он делает несколько резких движений, разрубая морковь огромными, грубыми кусками.

— А что мы вообще собираемся делать? — шепчу я, отчаянно пытаясь совладать с тем гипнотическим действием, которое на меня оказывает близость его тела и тяжесть его рук на моих запястьях.

— Шурпу из баранины, — так же тихо отвечает Павел. — Местное блюдо.

— Ты из местных? — я чуть поворачиваю голову и, поддавшись внезапному нервному порыву, непроизвольно облизываю пересохшие губы.

Павел замирает. Его взгляд на секунду падает на мой рот, и воздух между нами внезапно становится густым и тяжелым.

Боже! Мне становится невыносимо жарко. Я ведь совершенно не собиралась его соблазнять! Это вышло абсолютно случайно!

Секунду поборовшись с собой, Павел глухо выдыхает, делает шаг назад и выпускает мои руки. Я делаю судорожный вдох, испытывая одновременно колоссальное облегчение и какое-то затаенное сожаление. Настоящий джентльмен. Но я уже сама не понимаю, чего мне сейчас хочется больше — его уважения или чтобы он потерял контроль.

— Да, — голос Павла звучит чуть хрипло. Он достает из сумки внушительный кусок мяса и начинает уверенно его разделывать. — Родился и вырос здесь, в Горно-Алтайске.

Я почему-то ни секунды в этом не сомневалась. Горы — это его стихия.

— Но довольно часто бываю в Москве.

Я перевожу на него удивленный взгляд.

— По делам, — не поведя бровью, добавляет он, методично орудуя ножом. — Там живет моя семья. Теперь.

Слова бьют меня под дых. Воздух разом выбивает из легких. Семья? Ну конечно же! Разумеется, такой мужчина просто не может быть свободен.

Стоп. Я же всегда считала, что связываться с мужчинами, зарабатывающими на жизнь физическим трудом, — это ниже моего достоинства. Впрочем… мой родной отец был сварщиком, а мама — утонченным музыкантом. Ее то и дело звали на гастроли, и она всегда стыдилась своего первого выбора. Когда мне исполнилось десять, мама вышла за дирижера. Именно отчим привил мне те самые «высокие стандарты», которым я так долго пыталась соответствовать. Но, видимо, кровь не обманешь — меня неумолимо тянет к настоящему, живому мужчине с мозолями на руках.

— Папа болеет. Рак, — ровно, не глядя на меня, вдруг добавляет Павел, и стук ножа по доске на секунду замирает.

— Ох… Мне очень жаль, — искренне и торопливо отзываюсь я, чувствуя, как от сердца отлегает огромный камень. Родители. Он говорил о родителях.

— Мама переехала за ним в столицу, чтобы быть рядом во время химии, — он снова смотрит перед собой, в сторону темного леса. — У них очень крепкий брак.

— Это так классно…

Павел поворачивает голову и смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Я была бы счастлива, если бы и мой брак оказался таким, — тихо признаюсь я, опустив взгляд на разделочную доску.

Он усмехается. Коротко и жестко.

— Слушай, Алина. Если мужик бросил тебя ради красивой, пустой обертки, то он просто не стоит того, чтобы о нем жалеть.

Я замираю с недорезанной морковкой в руках. Больше всего на свете я не ожидала услышать таких речей от таежного сантехника, ремонтника, геолога — да кем бы он ни был! От него исходит такая железобетонная уверенность и властность, что у меня складывается стойкое впечатление: он никакой не наемный рабочий. Он местный пахан, который втайне держит в узде весь Горно-Алтайск.

Отчим бы такой выбор точно не одобрил. Господи, какое счастье, что после моего развода ему больше нет до меня дела! Ведь я вышла замуж за сына его обожаемого начальника — и, о ужас, не смогла удержать такой «подарок судьбы».

«А Павел бы им обоим просто врезал», — вдруг мстительно я, глядя на его широкую спину.

Но долго предаваться злорадству не выходит: меня отвлекают баурсаки — таежные пончики, местный десерт. Павел ловко месит и раскатывает тесто, а я вырезаю из него ромбики. Мы стоим у узкого стола слишком близко, то и дело сталкиваясь локтями. Сначала от этого бросает в жар и становится неловко, но напряжение быстро тает, уступая место искреннему веселью. Мои руки в муке, от огня пышет жаром, и мне до одури хорошо.

И вот, когда шурпа уже булькает в казане, а Павел, как полноправный хозяин, контролирует процесс, я с легкостью соглашаюсь нарезать салат из дикой черемши. Под руководством Александра я шинкую влажную зелень, вдыхая ее терпкий, острый аромат.

Ужинать мы садимся уже далеко за полночь. Ночной воздух стремительно остывает, изо рта вырываются облачка пара, но после выброса адреналина нет ничего вкуснее этой брутальной, пропахшей дымом еды. Геологи разливают по железным кружкам обжигающе горячий чай и по очереди, чуть смущаясь, говорят тосты за «хозяюшку» — суровые таежники явно соскучились по женскому обществу в экспедиции.

Павел сидит по правую руку, почти вплотную, согревая меня теплом своего тела, и загадочно улыбается. А я жмурюсь от удовольствия и ловлю себя на нелепой мысли: мне вдруг до мурашек хочется увидеть ту самую обычную пятиэтажку, в которой наверняка находится его квартира в Горно-Алтайске. Познакомиться с его семьей. Мне почему-то кажется, что там должно пахнуть свежей выпечкой и обязательно должна жить добрая бабушка.

Наконец кто-то трогает струны гитары. Магия ночного костра буквально обнимает за плечи, убаюкивая. Ближе к двум часам лагерь начинает сворачиваться, и мужчины один за другим расходятся по брезентовым палаткам.

Тогда Павел ведет меня к пикапу. Он ловко раскладывает задний ряд сидений в ровную площадку и бросает поверх толстые спальники, позаимствованные у Михалыча.

Забравшись внутрь, мы ложимся в темноте. Я утыкаюсь взглядом в черное стекло панорамного люка, за которым мерцает огромное, усыпанное бриллиантами алтайское небо. Сон не идет. Я слушаю глубокое, ровное дыхание Павла над самым своим ухом и понимаю: с тех самых пор, как я девчонкой смотрела на звезды с подружками на даче, мне еще не было так спокойно.

Тогда я мечтала полететь к ним.

— О чем ты думаешь? — его низкий шепот разрезает тишину.

Я чуть поворачиваю голову на спальнике.

— О том… — мой голос звучит глухо, но я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы сказать правду. — Что большинство звезд во Вселенной не одиноки. Они рождаются парами и вращаются вокруг общего центра масс. Если одна звезда слишком жадная, она начинает перетягивать на себя материю другой. Высасывает ее, пока та не погаснет. А если они в балансе — они могут светить вместе миллиарды лет.

— Так-та-а-ак… — протягивает он с легким удивлением. — Это что-то из твоих экскурсий?

Я киваю, хотя в темноте он вряд ли это видит.

— По правде говоря, наш с мужем бизнес начался с моего желания рассказывать людям о звездах.

Тут уж Павел поворачивает голову, и я чувствую на себе его внимательный взгляд. А я вытягиваю руку вверх, к стеклу люка, словно могу вот так запросто дотянуться до космоса.

— В детстве я мечтала когда-нибудь оказаться там.

— На Луне? — мягко уточняет Павел, и в его голосе нет ни единой тени насмешки.

— На МКС. А мама мечтала, чтобы я продолжила династию скрипачек и выступала в консерватории.

— И кто победил?

Я горько усмехаюсь.

— Не знаю. По образованию я астрофизик.

Павел тихо, с нескрываемым уважением присвистывает.

— Вот это да. Надо же…

— Да. Но я связалась с сыном директора Большого театра. Сам понимаешь… я свою мечту…

— Променяла на пафос? — поразительно точно бьет он.

— Ну… Наверное, я просто стала взрослой и решила, что надо делать что-то более «реальное».

— Дай угадаю. У тебя были самые потрясные лекции во всей Москве?

Я снова киваю, улыбаясь в темноту.

— Я обожаю нашу Вселенную. Я хочу понимать, какие загадки она хранит. А не делить бизнес и квадратные метры в центре столицы.

Мы оба тихо смеемся, и вдруг я ощущаю, как он придвигается ко мне почти вплотную. Его рука в темноте находит мою.

— Знаешь, Алина, — его голос звучит глубоко и пробирает до мурашек. — Я бы очень хотел, чтобы однажды кто-нибудь свозил тебя на МКС.

Я тихо хмыкаю. Мечты, мечты. Я давно разучилась надеяться на несбыточное.

И тем не менее, я закрываю глаза и проваливаюсь в глубокий сон прямо, положив голову на плечо этого удивительного мужчины, и вдыхаю успокаивающий, терпкий запах мороза и хвои.