40. Одна под финским небосклоном

Врываюсь на кухню через террасную дверь, разрушая идиллию и явно пугая любовничков. Они явно не ожидали гостей и чуть ли не подпрыгивают от неожиданности.

— Утречка! — Ехидно здороваюсь.

— Татуля, — папа старается мне улыбнуться, но его выражение лица говорит лишь о том, что он чувствует себя полным придурком.

— Это чашка моей мамы! — Гаркаю на девушку. Если бы не навязчивое желание поскорее смыть с себя Женины следы, я бы вырвала посуду из её рук хоть с боем. Отчего-то невыносимо больно смотреть, как папина подстилка спокойно взяла мамину вещь, и я выбегаю из кухни, лишь бы ещё раз на неё не посмотреть. — Когда я выйду из душа, чтобы твоей шлюхи здесь не было!

Изо всех сил хлопаю дверью, чтобы незваная гостья поняла, насколько я ей не рада, и запираю дверь в ванную. Включаю воду на максимум, чтобы ни малейшего звука до меня не доносилось из дома.

Только сейчас я обретаю связь с телом и осознаю, что продрогла до костей. Мокрая одежда противно облегает тело и с трудом снимается.

Впрыгиваю под горячий поток воды и по стенке сползаю на пол. Стоять сил нет. Даже сидеть не могу, ложусь на пол и обхватываю колени руками. В голове постоянно повторяются слова Жени: «У тебя никого не осталось», и всё, что мне остаётся, это обнимать и поддерживать себя самой. Надо отдать ему должное, он меня этому научил. Мне так стыдно было жаловаться подругам на него, что я всё переживала самостоятельно. Только он всегда возвращался и вытягивал меня из ямы, а теперь я в ней, кажется, останусь навечно.

Чуть-чуть отогреваюсь под горячими струями и даю волю отчаянным слезам.

Лучше бы я осталась у Пименовых и стухла в этой карельской глуши. Зачем я с ним вернулась? Зачем увидела папу? Для чего мне это всё знать? Когда станет хоть чуточку легче? Ненавижу! Всех ненавижу!

Тело содрогается от рыданий и болит. Каждое движение доставляет мне муки. Просто отодрать себя от пола кажется непосильной задачей. Кое-как поднимаюсь, с равнодушием смотрю на шампунь и гель для душа, до которых не притронулась, и вырубаю воду.

Оборачиваюсь в полотенце и быстро перебегаю в свою комнату. Раскрываю дверь и не верю своим глазам. В комнате осталась только мебель и текстиль, а все мои вещи упакованы в коробки.

Несмотря на то, что я чуть ли не сварилась под горячим душем, меня начинает лихорадить. Моргаю несколько раз, мысленно молю о том, чтобы это мне привиделось, но нет, мои вещи действительно собраны.

Со всей дури пихаю коробку ногой с возгласом бессилия, злости и несправедливости и бегу в Олькину комнату. Затем в родительскую. Везде одна и та же картина. Нас выселяют. Он изменил, и он собрал наши вещи. Хватаю одну коробку и бегу на голоса в гостиной. Его шлюха ещё не свалила, и это придаёт мне энергии. Энергии разрушения.

— Это что ещё за хуйня? — Бросаю коробку папе под ноги, и она с грохотом приземляется на пол. Явно хрупкие предметы добавили драмы в эту сцену. А его подстилка даже что-то вскрикивает.

— Так, — папа останавливает меня рукой, — я всё понимаю, у тебя стресс, но в этом доме так не выражаются.

— Лучше бы ты выражался в этом доме, чем шлюху привёл!

— Тата! — Папин тон ожесточается, а обычно доброе лицо становится строгим. — Кусь, оставь нас с дочерью, пожалуйста, наедине. Нам надо поговорить.

— Конечно, басик, — и вместо того, чтобы просто удалиться, эта гадина подходит и приободряюще целует моего папу на прощание. Секундный проблеск в его глазах красноречиво мне говорит о том, что он испытывает к ней нежность и, вероятно, любовь. Знакомые разрывающие грудину ощущения возвращаются ко мне, и я прикладываю руку, лишь бы хоть как-то унять эту боль.

Мне даже одеться не во что, стою в одном банном полотенце и понимаю, насколько я одинока в этом мире. От меня буквально избавились все.

— Басик, значит? — Горько усмехаюсь.

— Сядь, — папа похлопывает по дивану рядом с собой, приглашая меня, но я демонстративно сажусь в кресло и держу дистанцию. — Татуль, я могу понять твои чувства, но доченька, ты должна понимать, что то, что происходит между мной и твоей мамой, никак не отразится на наших с тобой отношениях. На моих отношениях с Олюшкой. Вы самое дорогое, что у меня есть.

— Никак не отразится на наших с тобой отношениях? А как мне засыпать с мыслью о том, что папа трахает мою копию? Она вообще совершеннолетняя?

— Что за абсурд? — Удивляется папа. — Это тебя мама уже успела настроить против меня? Вике двадцать девять лет. То, что у вас примерно один цвет волос, не делает её твоей копией. Наташа, как всегда, перегибает. И я ещё раз попрошу тебя подбирать выражения.

— Я не слепая! Она такого же роста, такая же тощая! Такие же длинные волнистые волосы, нос, губы, глаза эти коровьи, — вспоминаю слова Дениса и теперь точно понимаю, что это значит. — А с мамой я вообще не разговаривала! Она запихнула меня к Пименовым, а они обращались со мной, как с преступницей, пока ты свою подстилку в мой дом привёл!

— Ну, Татуль, — папа встаёт с дивана и намеревается подойти ко мне.

— Что, Татуль? — Вскакиваю с кресла и отбегаю на другой конец гостиной, — что это за коробки? Ты что, решил нас выселить? Вот так просто? Здесь вся моя жизнь! Вся наша жизнь!

Из глаз брызгают горячие крупные капли, которые я сразу же смахиваю с остервенением.

— Твоя мама попросила их собрать. Это не я, детка. Конечно, ты можешь здесь всё оставить. Конечно, это и твой дом тоже. Татуль, прошу, не надо меня ненавидеть. Я тебя никогда не оставлю. Да, с мамой так получилось, но ты же моя девочка.

От стандартных ласковых папиных фраз меня подташнивать начинает. У меня в глазах стоит его Вика, и я кусаю свою руку, лишь бы как-то унять это отвращение.

— Не смей до меня дотрагиваться, — предостерегаю папу, который не знает, как меня успокоить.

— Детка, я приеду с работы, и мы с тобой поговорим. Поспи, успокойся, отдохни, и как взрослые цивилизованные люди мы пообщаемся.

— Цивилизованные люди не трахают своих дочерей!

— Да боже ты мой, Тата! Прекрати! — Папа отчаянно хватается за голову. — Я и подумать не мог, что Наташа до такого опустится.

— Это блядь всем очевидно! Даже Женя сказал, что её бы трахнул, если бы по мне заскучал!

— И эта шпана — моя дочь, — вздыхает и говорит в пустоту. — С фиксацией на извращённом сексе ещё. Где мы упустили тебя?

Прыскаю от смеха и сажусь на кресло. Как бы папе не хотелось казаться прошаренным преподом, он обычный занудный декан.

— Я телефон свой возьму, — появляется в гостиной Вика, и я понимаю, что даже отбросив все предубеждения, она меня бесит. Крадётся на цыпочках, как крыса за своим кусочком сыра. Нет, она не телёнок. Она крысёныш! Внимательно её разглядываю, пытаясь убедить себя, что в нас нет сходства, но всё тщетно. Я портреты три года рисовала, я разбираюсь в лицах и типажах. Смотрю на её волосы и замечаю светлые крысиные корни.

— Зачем ты покрасилась в шоколадный, если у тебя свой русый светлый цвет? — Спрашиваю в лоб. — Вика, я к тебе обращаюсь.

— Тата, что за тон? Имей уважение к гостье, — папа хочет показаться строгим, но его голос выдаёт волнение и срывается на визг.

— Ничего, бась. Я помню себя подростком, перерастёт. Я так поярче, и папе твоему очень нравится. Это его идея была, да? — Глупо улыбается мне Вика и совсем меня добивает. У неё и ямочки практически как мои.

Никогда я ещё такого омерзения в жизни не испытывала. Я могу живо воспроизвести в своей голове момент, когда увидела Женю на кухне с блондинкой. Могу даже представить, как моя родная сестра брала его член в рот, но этого крысёнка рядом с папой я видеть не хочу. И его видеть никогда больше не хочу! Мерзкий извращенец!

— Пошли вон отсюда! Забирай свою подстилку и проваливай! И не смей сюда приезжать, понятно? — Ору на отца с такой решимостью, что я даже не сомневаюсь, что он не осмелится мне перечить.

— Татуль, успокойся. Я приду с работы, и мы всё решим.

— Ты сюда не придёшь! Мама от меня отказалась! Я теперь живу здесь! А ты сваливаешь! Сейчас же!

— Тат, мы с твоей мамой разошлись. В нашу квартиру я вернуться не могу. Мы с Викой пока будем жить тут. И ты можешь оставаться сколько угодно.

— Отель снимешь! Пошли вон! — Мой глаз цепляется за папин любимый виниловый проигрыватель, я подбегаю к нему и с бешенством скидываю на пол и начинаю пинать ногой, — пошли вон! Немедленно! Иначе я спалю к херам эту дачу!

Мой голос звучит абсолютно неадекватно, он срывается на хрип, и я на периферии сознания отмечаю, что вот такого поведения ожидала мама, чтобы убедить всех в моей зависимости.

— Игорь, мне страшно! Давай вызовем ей скорую? — Среди своих выкриков слышу обеспокоенный тон подстилки.

— Ты что, мою дочь в психушку сдать хочешь? У ребёнка стресс! Пойдём! Попсихует и успокоится. Ей надо побыть одной. Останемся в отеле. Захвати вещи и зарядки из спальни, пожалуйста. — Они оба выходят из гостиной, и я оставляю несчастный проигрыватель в покое. Я отдаю себе полный отчёт в действиях. Я переигрываю. Намеренно. Пусть он видит, что натворил, пусть. — Детка, выпей валерьянки. Вот. Я тут оставлю. Поеду на работу. Позвони, как будешь готова поговорить.

Позвонить? У меня даже телефона нет…