53. Мы увяданье наших лет

Женщина улыбается мне и смотрит одновременно с неверием и умилением.

— Невеста? Проходите, — запускает меня в квартиру. — Можете не разуваться. Хотите чай или кофе? Может быть, вина?

— С удовольствием выпью чаю, спасибо!

Следую за женщиной и отмечаю, что у нас с Женей много общего. Квартира, в которой он, судя по всему, вырос, похожа на нашу. Паркет ёлочкой, лепнина, много книг и картин, фортепиано в гостиной. Типичное жилище для питерской интеллигенции.

Конечно, я не думала, что у его мамы будет рэперская студия с неоновыми лозунгами, но эта схожесть меня удивляет.

Пока она готовит чай, я брожу по комнате, останавливаюсь у стеллажа, и смотрю на семейные фотографии.

Какой Женя был милаш без своих татуировок и крашеных волос. С интересом смотрю и на его папу. Видно, что серьёзный и деловой, а главное — умный. Интеллект налицо. Все счастливы, улыбаются, и заметно, как любят друг друга. Не ускользает от меня и то, что всё-таки Женя на всех фотографиях тянется больше к маме, а Егор — к папе. Что же у вас произошло, Бессоновы?

Интересно, как Женя воспримет мой визит. Конечно, если так посмотреть, это дико странно. Зачем я приехала к его маме? Сама не могу ответить на этот вопрос.

Кажется, что только она может дать мне ответы и ключ к нему. Наверное, я сумасшедшая.

Пытаюсь понять, что я к ней испытываю. Обиду? Возможно. Уверена, если бы не её алогичный поступок, он бы не стал таким. И тогда не стала бы такой и я.

Оборачиваюсь на шаги и улыбаюсь, когда вижу сервиз, который обожает моя мама.

— Спасибо! Красивая посуда! Я из Санкт-Петербурга, люблю наш фарфор.

— Благодарю! И я люблю! И Питер очень люблю! А как вы познакомились? — Улыбается и садится в кресло напротив меня. Смотрит на меня пытливым взглядом и явно рада моему присутствию. Разве она пустила бы меня, будь ей Женя безразличен?

— Женя со своим другом арендовал дом с нами по соседству.

— В Питере?

— Да. В Комарово.

— М-м-м, — улыбается. — Приехал на недельку до второго, влюбился и остался?

— Как-то так, да.

— Прелестно! Вы очень симпатичная и миловидная! Честно говоря, всегда переживала, что его избранницей станет какая-нибудь рэпперша в наколках, как он. А он выбрал такую очаровательную девушку. И когда у вас свадьба?

Фух. Если скажу, что следующим летом, то поспешность моего визита будет ещё более странной.

— В декабре. Хотим снежную свадьбу с новогодними мотивами.

— Вот как! Необычно! Угощайтесь, — улыбается и подаёт мне печенье.

Всё, конечно, очень миленько. Но чувствую, что она не расколется.

— Извините, а как я могу к Вам обращаться?

— Елизавета Владимировна.

— Елизавета Владимировна, Женя не знает, что я здесь. Но я хотела бы вас пригласить к нам на свадьбу.

— Я не приду, — спокойно отвечает. — Я очень рада за Женю, но я не могу.

— Жаль, — отпиваю чай. — Уверена, Женя очень бы обрадовался. Он скучает по Вам.

— И я скучаю, Танечка. Но не могу. Расскажи, как у него дела?

— А Егор Вам не рассказывал?

— Егор такой сухарь-технарь, с ним не посплетничать, — кокетливо улыбается. — Кстати, он поступил в Бауманку?

Стараюсь сдержаться. Выгнала его пару недель назад и между делом интересуется, поступил ли. Не думаю об этом и начинаю свой рассказ с чего-то общего, но быстро понимаю, как мне нравится говорить о Жене, и вот я уже показываю ей фотографии и видео, делюсь его достижениями. Включаю его последний инструментал, который он написал для меня. Даже передаю слова Фары о его таланте и тосты с пожеланиями его друзей на день рождения. Всячески его хвалю и не могу остановиться. Я им восхищаюсь. Действительно, неподдельно, и наконец могу разделить это восхищение с кем-то.

— Я им очень горжусь. Он невероятно талантлив и трудолюбив, — подытоживаю.

— Как мне радостно видеть, что его так любят! Я спокойна за него.

Спокойна? Она спокойна? Сидит тут вся из себя милая дамочка, а сама выгнала своих сыновей на улицу. Да он же чуть с ума не сошёл! Наркотики употреблял, от зависимости лечился. Стал бесчувственным, жестоким и эгоистичным.

Смотрю на её улыбку и думаю, что будь во мне немного безумства, я бы её задушила. Вот была бы история… Отвергнутая девушка убила мать парня, разбившего ей сердце.

И теперь я точно осознаю, что виню её в нашем расставании. Она его травмировала, не я, ни кто либо другой. Именно она во всём виновата!

— А я не спокойна! Я Вам наврала! Всё наврала! Мы не женимся. Он меня бросил. Не знаю, в который раз, но уже окончательно! — Мой спокойный в начале голос срывается, дрожит, но я уже остановиться не могу, меня несёт. — У него всё хорошо только в профессиональном плане, потому что он уходит с головой в работу. А так ничего хорошего! Ничего! Вы его травмировали! Вы его уничтожили! Он не верит в любовь, не верит в преданность, не верит в женщин. Он раздавлен. Он еле слез с наркотиков. Он манипулирует, играет на чувствах и чуть меня не погубил. На самом деле я не уверена. Возможно, я приеду домой и вскрою себе вены. Потому я не знаю, как мне быть!

Договариваю в слезах и смотрю на неё с какой-то надеждой, но в её глазах даже не холод и равнодушие, в них безжизненность.

Она молча пьёт чай. Я вижу, что у неё подрагивают руки, и теперь гляжу на неё совершенно иначе. Кроме её ухоженного безукоризненного светлого каре и красивых жемчужных зубов в ней нет жизни. Она какая-то фальшивая.

Пью горячий напиток, потому что моя дрожь снова со мной и она пробирает меня до костей. Лихорадит так, будто у меня температура до сорока поднимается. Грею руки о чашку и выпиваю её. Елизавета Владимировна это замечает и наливает мне ещё.

— Как он довёл тебя до этого состояния? — Спрашивает, преодолевая себя, и я решаю рассказать ей всё, ничего не утаивая. Плачу, замолкаю, даю себе отдышаться и прийти в себя и продолжаю рассказ. Понимаю прекрасно, что имел в виду Женя, когда говорил, что мне надо вытащить все его косяки и запомнить их, чтобы уничтожить всё хорошее. А потом начинаю рассказывать о своих. Впервые откровенно озвучиваю свои темные помыслы и желания. Пусть знает! Пусть всё знает!

— Вот так я оказалась у Вас, Елизавета Владимировна, — замолкаю.

— Да, это не мой мальчик, которого я растила. Тот мальчик... Тот мальчик умер. И я его убила, — Елизавета Владимировна отставляет свою чашку, и я вижу, как сильно дрожат её пальцы. Она кладёт ладони на колени и старается унять дрожь. — Ты думаешь, я не знаю, что я его уничтожила? Я всё это и планировала.

Я замираю, я не верю своим ушам. Во мне клокочет ярость. Ещё одна манипуляторша. Да что с ними не так?!

— Планировали? — Переспрашиваю. Нет, я не хочу в это верить. Щипаю себя, но я не сплю.

— Да, — её голос становится металлическим и холодным. — Я дала ему самый сильный двигатель в жизни — ненависть. Чистую, оправданную ненависть к матери, которая его предала. Я думала, это закалит его. Сделает сильным, независимым, неуязвимым. Чтобы он никогда ни от кого не зависел. Особенно от женщин. Чтобы он никому не верил и шёл вперёд, не оглядываясь. Назло мне. И добилась своего.

— Вы... Вы сумасшедшая? — У меня больше нет сил на вежливость, когда она торжествует. — Вы сломали ему жизнь. Зачем? Что это у Вас за теория такая?

Она усмехается от моих слов, и эта усмешка пугает меня до чёртиков.

— Теория? Нет, Таня. Это диагноз. — Она делает паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и ясным, как приговор. Сколько в ней театральности… Михайловский плачет. — Глиобластома. Когда её диагностировали, мне сказали, что пять лет — это оптимистичный прогноз.

— Глиобластома — это рак? — Уточняю. У моей бабушки глаукома, и я вечно их путаю.

— Да. Злокачественная опухоль головного мозга.

— Простите меня за грубость! Я не знала…

— Не за что извиняться. Когда тебе говорят, что у тебя пять лет, сначала думаешь — это много. Успеть бы всё. А потом понимаешь... что это мгновение. И что самое главное нужно успеть не для себя. А для них.

— Для мальчиков? Но Вы же их лишили всего!

— Ах, — она качает головой, с трудом подбирая слова. — Их лишили бы потом. Медленно, мучительно и навсегда. Рак... Он быстрый. Он съедает тебя за год-два. Мне дали пять. Я видела, как болезнь не даёт жить близким моих товарищей по несчастью. Как дети годами ходят по больницам за своими умирающими родителями. Сначала с надеждой, потом с отчаянием, потом с неприкрытой злобой в глазах. Их не покидает мысль: «Когда же это уже кончится?». Они теряют свою молодость, карьеру, любовь... В больничных палатах. Они начинают ненавидеть того, кого ещё вчера любили. Потом приходит чувство вины. Это ломает человека навсегда.

Елизавета Владимировна делает паузу, чтобы перевести дух. Мне кажется, её силы уходят. Я понимаю, почему она показалась мне безжизненной, из-за рака. Как-то мой преподаватель по портрету рассказывал об этом, но я не понимала, что он имеет в виду под дыханием смерти.

— Но Вы должны были дать им право выбрать, — пытаюсь достучаться до неё.

— Нет. Я не могла выбрать для них этот путь. Пять лет быть обузой. Пять лет быть источником их жалости, которая медленно перейдёт в раздражение, а потом — в тихую ненависть. Пять лет, в течение которых они будут привязаны ко мне, к моим больницам, моей химии, моему плохому настроению. Они отложат свои мечты, свои поездки, свою жизнь. А я буду таять у них на глазах, и последнее, что они запомнят — это запах лекарств и моё измождённое лицо на подушке. Они будут оплакивать меня годами, с чувством страшной вины и облегчения, что это кончилось. Я выбрала другой путь. Лучше пусть ненавидят живую, сильную и красивую женщину, чем будут до гроба жалеть беспомощную развалину. Я подарила им врага вместо обузы. Я хотела, чтобы их жалость и любовь ко мне сгорели в огне ненависти за один день. Чтобы они были свободны.

Она говорит это ровным, отрепетированным тоном, словно много раз повторяла эту речь перед зеркалом. В её глазах нет ни капли безумия. Только леденящая душу, шокирующая уверенность в собственной правоте. Она неспроста пересказывает себя, дополняет, пытается убедить, она готовилась. Она вдолбила себе это в голову и оправдывает себя.

— И Вы выбрали... чтобы они вас ненавидели сразу? Я не верю, что Женя с Егором стали бы Вас ненавидеть из-за болезни. Нет, я уверена в этом.

— Я выбрала, чтобы они жили. Ненависть — отличное топливо. Она горит жарко и быстро. Она не съедает тебя изнутри годами, как жалость или вина. Она даёт ясную цель: выжить назло. Стать лучше назло. Доказать назло той суке-матери, что ты чего-то стоишь. Я дала им врага. Себя. Это был мой последний и самый важный подарок. Чистая, ясная, оправданная ненависть — лучший двигатель, чем грязная, сложная, разрушающая вина за смерть любящей матери.

— Но они бы вас любили! Они бы...

— Они бы сломались! Женя не улетел бы в Штаты делать музыку. Он бы сидел тут и ходил со мной на терапию. Мальчики тратили бы свою жизнь на мою смерть! А так... посмотри на них. Они выжили. Они сильные. Они самостоятельные. Они меня ненавидят — и это прекрасно. Это значит, что я свободна. И они свободны. Они не обязаны меня помнить с любовью. Они обязаны меня забыть. И жить дальше.

— Женя не свободен! Вы не имели права решать, сломаются они или нет! Вы сломали его доверие к девушкам, к любви! Женя не может поверить, что его можно любить просто так, он верит в эти дурацкие теории, манипуляции и живёт по ним!

Я снова срываюсь на рыдания. Я её ненавижу! Только эта ненависть никакое не топливо! Это яд, который отравил у меня самое ценное.

— Считаешь, что я ошиблась? — Она смотрит на моё искажённое болью и обидой лицо. — Да. Возможно. Я создала… Как это у вас модно говорить? Абьюзера? Я создала абьюзера, который мучает тебя. Но знаешь что, Таня? Лучше быть монстром, который калечит чужие жизни, чем жалкой, ни на что не способной жертвой, которая калечит жизни своих детей своей беспомощностью. Я свой выбор сделала. А теперь иди. И решай, что ты будешь делать с этой правдой. Скажешь ему — уничтожишь тот двигатель, что заставлял его выживать. Сможешь ли ты дать ему новый? Сомневаюсь. Оставишь его в неведении — будешь жить с этой тайной, глядя, как он страдает. Добро пожаловать в мой мир.

Она отворачивается и смотрит в окно, навсегда отрезая себя от меня своей извращённой моралью. Её худосочная фигура в кресле сейчас кажется мне скульптурой бессмысленной жертвенности.