1.1

8 лет назад

Снег за окном усиливался. Валил пушистыми, похожими на пух хлопьями. Девочка лет двенадцати сидела на подоконнике, уткнувшись носом в стекло и наблюдала за снегопадом. За кружащимися в свете городских фонарей снежинками — непривычно крупными и ажурными, за поземкой, бегущей по мостовой под окнами, за тем, как улица укутывается белым пледом. Первый снег в этом году выпал очень поздно, прямо перед самым праздником зимы. Совпали два волшебных события, когда можно загадать самое заветное желание, и оно обязательно сбудется. Такое желание у девочки было одно, но очень и очень сильное. И почему-то именно сегодня в такой сказочный день, казалось, оно сбудется. Не прямо сейчас, конечно, а через несколько лет, но мечтать-то можно!

— Валенси! Иди сюда! — радостно крикнула мама с первого этажа. — Скорее! У нас такая радость! Ты даже не представляешь!

Валенси, не выпуская из рук книжку, которую читала тогда, когда не таращилась в окно на снежинки, соскочила с подоконника, кинулась из комнаты на лестницу и потом вниз в зал, уже украшенный к празднику. Длинные кудрявые волосы развевались за спиной, словно языки пламени — такие же непослушные и ярко-рыжие.

У камина стояла огромная почти трехметровая ель, которую они с сестрой закончили украшать с утра. Под елью лежали подарки, а рядом, взявшись за руки, стояли парень с девушкой.

Девушка тоже рыжеволосая, очень симпатичная, но значительно старше Валенси, а парень блондин с голубыми глазами и очаровательной улыбкой.

Валенси замерла на лестнице и бросила недоуменный взгляд на маму. На парня она старалась не смотреть. Он был таким красивым, взрослым и принадлежал ее сестре. Пока. Но когда-нибудь, когда Валенси вырастет, все изменится. Не зря же она загадала желание… от этих мыслей, сердце сжималось в сладостном предвкушении, но мама все разрушила одной лишь фразой.

— Поздравь сестру, Вал, у нее после зимнего праздника будет свадьба! Ранион сделал ей предложение! А ты будешь прекрасна, как маленький ангелок, и понесешь сестре фату.

— Что… — бледнея пробормотала Валенси и взглянула на сестру, как на предательницу. Хотя она таковой не была.

— Мы женимся, Вал, — усмехнулся парень и открыто улыбнулся так, как умел делать только он. — Ну же, рыжик, иди поздравь нас! Что за взгляд!?

«Что за взгляд? Да как он может!»

Руки дрожали, а из глаз катились слезы. Он всегда видел в ней только ребенка, она была ребенком. «Тебе еще рано любить, — смеясь, говорила мама — Тебе надо играть в куклы». Валенси и играла, а еще иногда подглядывала за Ранионом и понимала, для любви нет возрастов, а он решил жениться на Женевьеве!

— Я вас ненавижу! — воскликнула Валенси, помчалась вверх, в свою комнату, но на ступенях обронила старинную книгу в кожаном переплете. На обложке была нарисована девушка на фоне замка и парящий в небе снежный дракон, а внизу написано название «Ледяная душа». Девчонка пробежала несколько ступеней, но потом остановилась, как вкопанная, подобрала книгу и гордо удалилась, с трудом сдерживая слезы, и только у себя в комнате разрыдалась, повторяя вновь и вновь: «Ненавижу!»

Валенси снова открыла любимую книгу, которую ей подарили на прошлое рождество, тогда Женевьев и Ранион только начали встречаться. Парень напоминал ледяного дракона из сказки, такой же красивый и немного отстраненный, а еще он оказался добрым, и веселым, и вообще просто замечательным! Чувство к Рианиону нельзя было назвать любовью, это было всепоглощающее детское обожание, которое переросло в такую же безграничную ненависть. Решение пришло внезапно. Ярость была сильной, и Валенси уселась на кровати, скрестив ноги, открыла книгу и начала плести первое в своей жизни самостоятельное заклинание, благо подсказок в тексте было много. Заклинание получилось с первого раза потому, что его подпитывали искренние чувства, и очень сильные. Разбитое сердце всегда усиливало магию в несколько раз. Когда с губ слетели последние слова, Валенси отключилась. Пришла в себя от тихого шепота побледневшей мамы, которая замерла в дверях комнаты.

— Милая, что же ты натворила!

сейчас

— Что же ты натворила? — эти слова преследовали меня последние восемь лет. Их говорили мне родные, когда спешно собирали мои вещи, чтобы навсегда выставить из родительского дома, их не раз повторяла я сама себе. Даже сейчас они крутили у меня в голове привычным, шумовым фоном. Я сидела в почтовом экипаже и чувствовала, как мерзнут руки. Не спасали, ни меховые рукавицы, сдобренные заклинаниями, ни отопительные камни в повозке. Персику тоже было некомфортно. Он жался ближе к шубе из густого серебристого меха и смотрел на меня укоризненно своими янтарными и круглыми, как у совы глазами. На приплюснутой морде явно читалось: «Хозяйка, ты совсем того, раз привезла нас в такое отвратительное место?» Наверное, и правда, того. Мне действительно, не стоило сюда ехать и не только из-за кошмарной погоды.

— Ну прости, пушистый, — пробормотала, чтобы как-то побороть волнение. — Тут зверски холодно, мы с тобой к такому не привыкли.

— Это последние лет десять! — поморщился мужичок с сидения напротив, кутаясь в овчинный тулуп. — А раньше нормальная погода была, а как этот в замке на горе поселился, так холодища настала! Хоть, как в давние времена, начинай девственниц в жертву приносить! Может, хоть тогда потеплеет!

— А ты дурь не мели! — шикнула на него толстая жена, необъятной шубе. — Девственниц! Иш! Где ж их в нонешние времена найдешь?

Я молчала. Я действительно помнила Сноухельм другим. Снег в предгорье иногда выпадал рано, но весной таял быстро, а лето радовало жаркой погодой. Раньше в этой время только начинала опадать листва с деревьев, и долина казалась усыпанной золотом. Золото в кронах, золото в лужах — я любила такую погоду. Она мне подходило. Волосы не казались осенью такими полыхающе-яркими. Но все изменилось. Только не десять лет назад, а восемь. Из-за меня. И с тех пор, как я сотворила нечто ужасное, погода в долине испортилась, а я ни разу не была дома.

Меня отослали учиться в жаркий южный Тамбул — с солеными брызгами моря, разговорчивыми людьми и строгими нравами. Сначала четыре года закрытой школы магии, для сложных девочек, а потом высшая магическая академия, для одаренных ведьм. Подруги, студенческая жизнь и кот Пэрсик, который появился у меня на втором курсе. «П-э-эрсик», именно так, растягивая гласную на южный манер, окрестила маленький светло рыжий комочек моя подруга. Имя прижилось, Пэрсик тоже. То время было почти счастливым. Родители не хотели, чтобы я возвращалась. Да я и сама ни за что бы не рискнула приехать в Сноухельм, если бы не несчастье, произошедшее в нашей семье. Сход лавины унес разом жизнь и мамы, и отца. Женевьев с мужем и маленькой дочкой, которую я еще не видела, остались живы, и я поняла, что не смогу прятаться вечно. Я должна навестить дом, и возможно заплатить по счетам. Правда, про это думать не хотелось.

На похороны мамы и папы, я не успела, и так вышло, что тогда восемь лет назад я видела их в последний раз, как и сестру. Сердце сжималось от боли, а еще от того, что я не могу эту боль нормально прочувствовать. Восемь лет — огромный срок, двенадцать и двадцать — это два разных человека. Родителей безумно любила та, маленькая и глупая Валенси, которая в один миг уничтожила сразу несколько жизней. А вот взрослая Валенси их не знала, она ехала выполнить свой долг, проститься и навестить долину, где совершила свою самую большую ошибку в жизни, ошибку которую нереально исправить. «Несколько дней, — твердила я себе. — Всего несколько дней, чтобы навсегда проститься с прошлым». Впрочем, я не знала, зачем еду. Возможно потому, что съедающее чувство вины за это время не стало меньше.

Экипаж остановился возле станции. Я запихнула сопротивляющегося Пэрсика в меховую переноску, дождалась, когда мне выдадут огромный чемодан на колёсиках и замерла на площади. Я помнила ее совсем другой. В ярких, новогодних огнях, сверкающую. А сейчас огромные сугробы, заледеневшие мостовые, и не скажешь что до зимнего праздника еще три долгих месяца. Снег и лед стал частью города, потому что он не таял уже долгих восемь лет.

— Давайте, мы вас проводим? — предложил словоохотливый мужичок из экипажа, проигнорировав недовольный взгляд жены. — У нас тут улочки узкие, петляющие немудрено заплутать. Да и темнеет уже.

— Это ни к чему, спасибо. Я сама найду дорогу. Я выросла в Сноухельме.

Взгляд, которым меня окинули, был на редкость удивленным. Да, я не походила на местную жительницу. Яркие, зеленые глаза, медные волосы и смуглая кожа. Нет, когда-то я тоже была белокожей, но за годы жизни на побережье насквозь напиталась южным солнышком, и шубка в пол из меха серебристой паркули, только подчеркивала непривычный для этих места загар. Я сейчас смотрелась, как настоящая южанка. Это и к лучшему. В Сноухельме мало, кто связал со мной трагические события восьмилетней давности, но мне очень бы не хотелось быть узнанной.

Осталось лишь два человека, кроме меня, которые могли рассказать правду, но Женевьев молчала восемь лет, хотя, подозреваю, не перестала меня ненавидеть, а Ранион… с ним все было сложнее.