Глава 23

Вечер перед отъездом выдался тёплым и тихим. Родители уже собирали мне сумку с гостинцами, папа грузил в машину чемодан, чтобы завтра утром не суетиться, а я выскользнула из квартиры и тихонько спустилась на этаж ниже.

Я постучала в знакомую дверь, и через несколько секунд послышалось привычное шарканье — баба Маша всегда ходила в одних и тех же стоптанных тапочках, которые я помнила с самого детства.

— Юлька! — улыбнулась она, открывая дверь. Её глаза засияли, хотя она и пыталась делать вид, что удивлена. — А я думала, ты уже в Москву уехала. Заходи, заходи, не стой на пороге.

Я шагнула в её маленькую прихожую, и меня сразу обволокли знакомые запахи — старое дерево, сушёная мята и немного нафталина. Баба Маша жила одна уже лет пятнадцать, и в её квартире сохранился дух старого дома, где каждая вещь помнила чьи-то руки.

— Я завтра утром уезжаю, — сказала я, проходя на кухню. — Хотела попрощаться.

— Ой, прощаться, — махнула она рукой, но я видела, как её глаза стали теплее. — Садись давай. У меня тут чай заварен. Пироги с картошкой вчера испекла, не обижай.

Я села за стол. Кухня у бабы Маши была крошечной, уютной, с выцветшими занавесками на окне и стареньким буфетом, в котором хранились фарфоровые статуэтки.

На столе быстро появились две чашки и тарелка с румяными пирогами.

— Как вы, баб Маш? — спросила я, отпивая чай. — Навещают вас?

— Ой, бывает, — вздохнула она, поправляя платок на плечах. — Сын приезжает раз в месяц, не чаще. У них свои дела, работы. А я не обижаюсь. Светка, внучка, в прошлом месяце заезжала — привезла мне новую скатерть вот. Правнуки у меня уже есть, Юлька! Двое уже. Представляешь? — её глаза засветились, но в них всё равно пряталась грусть. — Бегают, шумят, когда приезжают. А как уедут — в доме опять пусто. Только я и тишина.

Баба Маша была моей соседкой сколько я себя помнила. Она видела меня в пелёнках, помогала маме, когда я болела, рассказывала сказки, когда родители задерживались на работе. Мы всегда были близки, и она стала для меня той самой бабушкой, которой у меня никогда не было.

Мои настоящие бабушки и дедушки ушли слишком рано. Мамины родители — дедушка Серёжа и бабушка Люда — погибли в автокатастрофе, когда мне было года три. Я почти не помнила их лица, только смутные картинки. Они исчезли слишком быстро. А папина семья... Там всё было сложнее. Папа никогда не знал своего отца, тот пропал ещё до его рождения. Его мама, моя родная бабушка, уехала ещё в советские годы в Италию и никогда не возвращалась. Папа не хотел о ней говорить, я ни разу её не видела, и мы не общались. Совсем. Папу вырастила его бабушка Женя — замечательная, тёплая женщина, но она умерла, когда я была в младших классах. Так что баба Маша для меня была больше, чем соседка. Она была моей единственной бабушкой.

Я поставила чашку на стол и посмотрела на неё.

— Баб Маш, а расскажите про деда Володю. Вы с ним как познакомились?

Она улыбнулась, и лицо её осветилось тёплым, далёким светом. Она перевела взгляд куда-то в угол кухни, где на комоде стояла старая фотография в рамке.

— Ох, Юлька... Это было давно, уж всего и не упомню, — начала она, и голос её стал чуть тише. — Ехала я как-то в автобусе из города. Мне тогда двадцать лет было, хоть куда девка! — она хихикнула, прикрывая рот ладонью. — Сижу себе, смотрю в окно. И тут на остановке входит он. Усы, плечи — косая сажень, глаза хитрые. И сразу — ко мне, будто по расписанию. Подсел, локтём упёрся в спинку и спрашивает: «Девушка, а вы не из местных будете?»

Я засмеялась, и она продолжила, в голосе появилась та самая старческая лукавая интонация:

— А я ему говорю: «Я из местных. А вы-то сами кто будете?» А он, наглец, отвечает: «Я буду ваш муж. Дай-ка я вас провожу, чтобы никто не обидел». — она закачала головой, прикусив губу. Я тогда фыркнула, думаю — привязался! А он год за мной ходил, Юлька. Год! Цветы таскал, стихи читал. А я дурочка, нос воротила.

— Ну а потом? — спросила я, подаваясь вперёд.

— А потом поняла, что он — моя судьба, — она вздохнула, и в голосе появилась мягкая, щемящая нежность. — Он такой был... Шумный, весёлый. За руку взял — и я как будто землю потеряла. Всё, думаю, пропала девка. А он как сказал тогда: «Маша, ты моя навеки, хочешь — сейчас, хочешь — через год, но без меня тебе никуда». И ведь не ошибся, гад. Тридцать лет прожили, пока Бог не прибрал.

— Вы его сильно любили? — спросила я тихо.

— А как же, — она по-хозяйски сложила руки на груди и поджала губы. — Он мой был, Юлька. И я его. В горе и в радости. Когда он болел — я рядом. Когда я уставала — он мне всегда помогал. Это и есть любовь, дочка. Не когда цветы и конфеты, а когда он тебя с кастрюлей и в бигудях целовал. Вот тогда — да.

Она замолчала на мгновение, потом вдруг резко посмотрела на меня в упор — хитро, с прищуром, как старый сыщик.

— А чего ты спросила? Мальчик какой-то появился, Юлька?

Я смутилась, опустила глаза и принялась крутить чайную ложку в руках.

— Да нет, просто так интересно...

— Ага, — фыркнула она, качая головой. — Просто так она спросила. Я старуха, но я не дура. Влюбилась ты, да?

Я промолчала, но она всё поняла по моему лицу. Баба Маша поставила чашку на стол, сложила руки перед собой и вздохнула.

— Слушай меня, Юлька. Ты девка умная, но молодая. Глаза у тебя сейчас горят — дай боже. И я в тебе своё прошлое вижу. Но я тебе так скажу, и ты запомни на всю жизнь, — она наклонилась ко мне, и голос её стал серьёзным, почти строгим. — Мужик — он как зверь. Если чувствует, что ты слабая, он тебя сожрёт. Если чувствует, что у тебя стержень есть — он рядом ляжет, голову тебе на колени положит. Ты ему ноги вытирать не позволяй, слышишь? Ты — не половик у порога. Ты — хозяйка своего дома, своей жизни. Если он тебя любит — он горы сдвинет. Если просто голову морочит — камешек пододвинет, и всё. А там уже ты сама останешься с горой этой. Поняла?

Я кивнула, чувствуя, как её слова проникают в самую душу.

— Он тебя должен, — она подняла палец, — он тебя должен уважать. Без уважения — вся любовь в трубу вылетит, как дым. А когда он уважает — он за тобой пойдёт и в огонь, и в воду. Только не будь дурой, смотри в оба. А главное — слушай себя. Если внутри у тебя звон, если сердце поёт — то, может, и правда твой человек. А если там тихо, а только колотится от страха или от желания — не торопись. Дай ему себя показать. Поняла?

— Поняла, баб Маш, — прошептала я, и голос чуть дрогнул.

— Ну и ладно, — она вдруг откинулась на стул и улыбнулась, будто сняла с плеч тяжёлую ношу. — А теперь не кисни. Всё у тебя будет хорошо. Ты хорошая девочка.

Я встала и обняла её. Крепко, как в детстве. Она была худенькой и пахла мятой и пирогами, и в этих объятиях было столько тепла, что у меня защипало глаза.

— Баб Маш, я вам напишу. Как приеду, сразу.

— Пиши, доченька, — она погладила меня по голове. — Я ждать буду. И помни: у тебя есть я. Я хоть старая, но сгоряча могу и за тобой в Москву приехать. Если кто обидит.

Я засмеялась сквозь слёзы и чмокнула её в щёку.

— Спасибо, баб Маш.

— Иди, иди, — махнула она, пряча улыбку в морщинках. — Завтра рано вставать.

Я вышла от неё, и в груди было легко и тепло. Её слова — простые, грубоватые, но удивительно точные — засели в моей голове и не отпускали.