Глава 35. Жаркий август
У Гришки скончалась старая-старая бабушка в Киеве, и он за день собрался и улетел на похороны.
— Не вздумай в мое отсутствие никуда переезжать! Ходи на работу, сиди дома, веди себя прилично! — наставлял он меня сердитым голосом, запихивая в сумку черный пиджак и брюки.
Кое как затолкал вещи, подошел и обнял на прощанье:
— Владка, давай я найду тебя там же, где оставил, когда вернусь. Пожалуйста, — он заглядывал в лицо забытой на перроне собакой. Строил фразы криво. А еще будущий филолог!
— Хорошо, — кивнула я.
Поезда в метро развезли нас в разные стороны.
Девчонки с фабрики уговорили меня пойти с ними на девичник. Томка замуж собралась. На все мои разговоры, мол, я не празднично одета, они отмахивались и говорили, что мой сарафан в цветочек нормально подходит, потому что жара и в чем еще в такое пекло ходить.
Мы засели шумной девичьей компанией в чебуречной на углу маленького безымянного сквера. Стеклянные двери заведения стояли распахнутыми настежь. На вымощенной плиткой площадке под низкими ивами часто устраивались танцы. На что девчонки и рассчитывали.
Расчет оправдался. На улице стемнело, зажглись в густых ивовых ветках фонари. Мужская компания, что-то отмечавшая в другой половине кафе, потянулась по одному танцевать красавиц. Постепенно выяснилось, что у мужиков поминки. Ни танцам, ни шампанскому это обстоятельство жизни никак не мешало. Компании объединились и перешли на водку. Я поняла, что трезвым пора домой.
Красный чирок въехал чуть ли не в обеденный зал. Из-за руля вышел Кирсанов и следом тройка ярких девушек. Только этого не хватало!
Почти три недели мне везло. Никак и нигде я не пересекалась с ним. Даже Белозерскому не удалось лишить меня душевного покоя своими россказнями. Я всерьез понадеялась, что Владик уже унес свою персону навсегда за океан. И вот на тебе!
Кир увидел меня и его взгляд застыл. Одна из девушек спросила что-то, он не заметил. Стоял рядом со стулом и молчал. Здоровенный дядя во главе собрания спросил, не увидел ли он призрак покойника? Половина мужиков заржали. Остальные перекрестились. Влад пришел в себя и повернулся к своим. Со мной не поздоровался.
Уходить следовало прямо сейчас, пока общество не разбилось на пары, пока только приглядывалось. Вместо этого я зачем-то, спрятавшись за Тамару в модном, с большими ватными плечами пиджаке, глядела, как Кир спокойно разговаривает с мужиками и пьет водку, не чокаясь.
Одет в черное как обычно. Интересно, есть ли у него пистолет во внутреннем кармане куртки? Я не могла отвести от Кирсанова глаз. Я смотрела и смотрела. Я страшно соскучилась по серому взгляду слегка исподлобья, по жесту, с каким он потирает лоб длинными сильными пальцами, по улыбке на мягких широких губах. Я соскучилась. Я понятия об этом не имела. А сейчас не могла заставить себя встать и уйти. Хоть бы кто из девиц танцевать его вытащил, что ли! Я бы…
— Можно на танец тебя пригласить? — раздалось спокойно за моей спиной.
Влад протянул руку. Вместе с жестом до меня дотянулся его запах. Родной и уже не мой. Да никогда он не был моим! Все я придумала себе от начала до конца. Кирсанов небрежно подставил меня, и я сама влетела под раздачу.
Я проскользнула между мужчиной и рядом стульев. И пошла быстрым шагом на выход.
Влад догнал меня у самых дверей:
— Постой!
Схватил за руку и прижал к себе:
— Я соскучился. Влада. Как же я соскучился, — он водил носом в моих волосах, сжимал кожу через тонкий ситец горячими пальцами. Тянул к себе ближе. Максимально близко.
— Хватит врать, Кирсанов, — выдохнула я и уперлась ладонями в твердую грудь, — отпусти.
— Я не вру, — проговорил он тихо. Но руки убрал, — как твои дела?
— Хорошо.
К Киру подбежала незнакомая девушка и обняла его сзади за талию.
— Я Марина, а тебя как зовут? — проговорила она мне весело и с вызовом, выглядывая из-за широких плеч кавалера.
Я вежливо улыбнулась.
— Я улетаю завтра, — сказал мужчина, аккуратно снимая женские руки с себя.
— Скатертью дорожка, — по-хорошему, следовало поклониться при этих словах. Ведь мы расстаемся навсегда, но слишком много глаз глазело на нас с любопытством.
— Ты уходишь?
— Ухожу.
— Я провожу.
— Не надо!
Я почти выкрикнула. Кирсанов остановился в половине шага. Поглядел в лицо прямо, может быть, впервые с того дня. Когда выставил меня из своего дома в последний раз.
— Уходя уходи, — он кивнул, резко повернулся и пошел к своим быстрым шагом.
Я не плакала. Хотя, по романтично-меткому выражению все той же Томки-норильчанки, сердце мое было «расхуярено в жопу». Я не удержалась и поделилась с девчатами из общежития своим несчастливым счастьем. Все равно объяснять свое «положение» в недалеком будущем придется.
Самое забавное, что Кирсанова все девочки помнили. И его общажные явления с клубникой и танцами, и на концерте «Ласкового мая», когда он катал меня плечах посреди женской драки в подвале.
— Долбоёб, — проговорила чемпионка точных народных выражений из Норильска, почему-то вздохнула, — раздолбай.
— Как не называй, а мальчик он был крутецкий. Тачка красная американская…, — вздохнула Леночка из Мурманска, — и на мордочку симпотный.
— Неужели рожать будешь? — наша общая подруга Лариса из Красноярска смотрела на меня восхищенно-испугано, — это в наше-то время, когда завтра непонятно, что будет, может жрать в Питере снова нечего будет!!
— Дура ты, Лорик! — выступила Тома, — Владка человек верующий. Убийство — смертный грех! И потом! Хватит нас пугать, и сама пугаться. Вот немчура гуманитарную помощь нам шлет. Америкосы ножками Буша завалили. Все перемелется, в конце концов…
— Ты считаешь, что аборт — это настоящее убийство? — спросила у меня Маришка, до этого тихонько сидевшая в уголке дивана.
— Я просто не могу по-другому, — я улыбнулась и погладила ее прохладные пальцы, — но каждая женщина тут сама решает.
— И слава Богу, что есть такая возможность! А то при Сталине некоторые побегали бы, пятый угол поискали, — вклинилась решительная Тома, — и вообще! Если все будут в Америку линять да аборты делать, то на Руси народу не останется совсем!
Девчонки захохотали, Леночка даже до слез. А я подумала, что максима эта не так уж нелепа.
Я купила билет в Волгоград только на двадцать седьмое число. Сначала Гришка, потом Лев Аркадьевич отговаривали меня независимо друг от друга и буквально слово в слово.
— Я должна обязательно поехать. Мне надо с бабушкой поговорить, — отбивалась я от них одними и теми же словами, даром, что порознь,
— По телефону поговори. Телефон изобрели сто лет назад специально для того, чтобы разговаривать!
— Мне надо одежду теплую привезти. Осень скоро…
— Вот ерунда! Пусть вышлет по почте, — шумел Зильбертрудт.
— Можно обойтись! Мы купим тебе новую. — обещал вкрадчивым голосом Кац. — какой смысл ехать за две тысячи километров на два дня?
— Я еду на три, — я улыбалась.
Было здорово похоже на то, что эти мужчины воображают, будто бы я не вернусь.
Я прощалась с родней в большой темной прихожей адвокатского дома. Меньше трех месяцев прошло, с той поры, как мы познакомились, а словно всю жизнь вместе. Как это произошло? Неужели один врун и предатель нас так сплотил?
— Все будет хорошо. Встречайте меня в субботу утром.
Я второй раз в жизни прикоснулась к отцовской щеке губами. Хася Аркадьевна не сказала ни слова за весь вечер. Только взглядывала на меня черными печальными глазами. Но до входной двери провожать пошла.
— Вот посмотри, — она протянула мне кусок дешевой бумаги для факса, — Володечка прислал с дороги. Какой-то там у них теперь интернет. Придумают очередную блажь на наши головы.
Улыбающийся Влад с сигаретой в углу рта стоял, засунув руки в карманы джинсов, прислонясь небрежно к стене неизвестного дома. Свободный и, наверное, счастливый. Зернистая печать не позволяла толком разглядеть.
— Скучаешь по нему? — спросила Мария Аркадьевна, вытаскивая фото из моих пальцев.
— Некогда, — ответила я почти правду.
Она кивнула. Властным движением притянула мой лоб к своим сухим губам, поцеловала.
— Веди себя хорошо, девочка. Помни, какая на тебе теперь лежит ответственность.
Я с громадным облегчением выскочила на улицу. Уф!
На вокзале меня провожал Гришка. Молчал и хмурился. Это было совсем не похоже на толстяка. Наверное, поэтому я болтала без умолку. Забивала глупостями эфир.
— А ты в курсе, что Коля Лаз умер? — поперек моих прогнозов погоды на ближайшие три дня выступил Григорий.
— Рак его догнал, — без паузы проговорила я.
— Да. И теперь этой скотине Кирсанову ничего не угрожает. Но он все равно удрал за бугор, — сам себе кивнул Зильбертрудт.
Я взяла его потную ладонь в обе руки:
— Давай забудем о нем, Гриня. Мне неприятно все, что с ним связано. Я уехала.
Я отобрала у доброго друга свой рюкзак и направилась к вагону.
Там у двери стояла небольшая очередь и лучшая в мире проводница Катерина, трезвая и строгая.
— Поцелуй хоть на прощанье, Владочка, — притерся к моему боку печальный кавалер, — я буду встречать тебя.
Это прозвучало угрожающе-жалко.
— Встречай, — я согласно чмокнула приятеля в щеку.
Всю долгую дорогу мы с Катериной рассказывали друг другу истории. Конечно, у нее их было гораздо больше чем у меня, ведь она старше вдвое. К тому же, моя увлекательная биография была с ходу отнесена бывалой женщиной в разряд счастливых.
— А бабушка не убьет тебя? — единственный вопрос, который волновал по-настоящему мою взрослую подругу.
Я уверила, что не боюсь, мол, Мария Ивановна женщина резкая, но отходчивая и справедливая. Уверить-то я уверила, но чем ближе поезд подходил к городу-герою, тем громче колотилось мое сердце. И напрасно я напоминала себе, что до станицы еще ехать двести верст с лишком и переживать пока рано. Я переживала. Добрая Катерина уложила меня спать в служебном купе на верхней полке. И я уснула под стук колес и сомнений.
Снился мне Дон ранней весной. Заснеженным берегом верхом на белой кобыле ехал Кирсанов. Я глядела на него с моста и страшно боялась, что лошадь оступится, и Влад провалится под хрупкий лед, ведь он берега не знает. Тревога росла, а я не могла вымолвить ни слова.
— Просыпайся, детка. Волгоград. Приехали.
И чья-то наглая рука прошлась по моей спине. Потом по попе. Я подскочила от возмущения.
Кирсанов, живой и невредимый, стоял рядом с моей полкой и ухмылялся радостно.
— Ты?!
— Я, — он обнял меня за талию и снял на пол, — где твои вещи?
— Что ты здесь делаешь?
— Давай выйдем на улицу.
— Что ты здесь делаешь?
— Встречаю тебя, котенок, я купил тебе цветы. Но в этом городе в десять утра уже настоящий ад! Представляешь, чирок показал сто двадцать два по Фаренгейту, — болтал Кирсанов без передышки, на самого себя походил слабо, — о! это точно твой рюкзак, я его узнал!
Мы шли по вагону к выходу. Я глазам поверить не могла. Влад крепко держал меня за руку влажной ладонью и не умолкал:
— А ты знаешь, Владка, что сто двадцать два градуса по Фаренгейту — это пятьдесят по Цельсию?! Пятьдесят! Короче, бедные цветы сгорели на жаре. Пришлось их выбросить.
— Это он? — поверх мужского трепа прозвучал голос Катерины. Она ткнула в сторону Кира прокуренным пальцем.
— Ага, — я кивнула.
— Дрейфит он не по-детски, гляди, чтобы не сбежал, — на полном серьезе заявила опытная женщина.
Я снова кивнула. Мы обнялись с доброй женщиной.
— Красавец какой, зачаруешься! — ничуть не смущаясь заткнувшегося рядом Кирсанова, сообщила тетя Катя, — намучаешься ты с ним, девонька, сразу видно — ходок! Такие быстро не успокаиваются.
Она перекрестила нас на прощанье. Поезд пошел вдоль перрона.
— Я поставил джип у ларька с пончиками на площади. Я гнал всю ночь. Сядешь за руль, котенок? Я бы поспал, а?
Влад смотрел поверх головы на здание вокзала. Руку мою не отпускал. Был небрит, помят и не так самоуверен, как обычно.
Я молча глядела на это чудо. И еще не слишком в него верила. Потрясающе быстро сегодня мелькали события и слова.
Волгоградское пятидесятиградусное утро грозило ухлопать нас на солнцепеке.
— В тень веди девчонку, чё застыл, как столб, — проворчал носильщик с тележкой, идя мимо.
Влад окинул еще раз светлым взором здание вокзала. Вряд ли образец сталинского классицизма мог его вдохновить на что-нибудь путное. Ну?
Он наконец решился и посмотрел мне в лицо прямо:
— Я приехал посмотреть, как ты живешь.
— Зачем?
— Затем, что я все же не такая скотина, как некоторые считают.
— А кто ты?
У меня в горле запершило от остроты момента. Неужели не соврет? Неужели признается хоть в чем-то? В любви, например.
— Пошли пончиков налопаемся, — соскочил с рискованной темы Кирсанов. Спрятал взгляд в высоченные тополя.
Я подошла и поцеловала его в щеку. Он сразу обнял и прижал к себе. Шепнул в макушку:
— Как думаешь, твоя бабушка не убьет меня сразу?
— Ты и к бабушке пойдешь? — я изумилась, совсем про такое не думала.
— Придется, — вздохнул Влад, — иначе нельзя. Я ведь…
Тут он замялся, умолк и пошел решительно к ларьку с пончиками. Словно у него там дело срочное заждалось. Я, сгорая от любопытства, бежала рядом почти вприпрыжку.
Горячие пончики на жаре плюс горячий кофе с молоком, последние дни августа на юге России — это стоит того, чтобы помнить всю жизнь. Мы уселись в автомобиль под серебристым тополем, открыли все окна. Свежий ветерок с Волги развеял слегка ароматы железной дороги.
— Я приехал свататься, так, кажется, говорят, — Влад жевал свежий мнущийся пончик, глотал кофе из бумажного стакана. И не ухмылялся совсем.
Веселил он меня ужасно! Еще один жених выискался. Как его так продвинуло? Я прищурилась хитро, прикололась:
— А кого сватать-то будешь?
— Тебя.
— У меня спросить не хочешь?
— Зачем? Главное — это, чтобы бабушка согласилась.
Кирсанов вытер пальцы бумажными салфетками и протянул мне ключи от машины:
— Держи. Дорогу до станицы знаешь?
— Конечно! Как свои пять пальцев, — я хотела обидеться, но передумала, — а как же Штаты?
— А, — махнул рукой Влад, скидывая на пол кроссовки и устраиваясь удобнее на заднем сиденье, — я передумал.
— Почему?
— Женюсь, — он закрыл глаза и ухмыльнулся.
— Почему? — я мечтала добиться от него хоть какого-то признания. Пусть скажет!
— Не почему, а на ком, котенок.
Я вышла из машины. Умылась остатками воды из бутылки с минералкой. Села за руль. Ну и ладно. Если он не признается, то я тоже ничего ему не скажу. Я вставила ключ в замок зажигания.
Кирсанов обнял меня сзади и сказал на ухо:
— Ты выйдешь за меня, Владка?
Сердце подпрыгнуло к горлу и сразу ухнуло в пятки. В ушах зазвенело. Но я все-таки умудрилась взять себя в руки. Я отстранилась и произнесла:
— Я подумаю.
— Ок, — рассмеялся Влад, — только не долго, любимая. Я не могу ждать, соскучился.
Я аккуратно вывела автомобиль на улицу Комсомольскую. На светофоре глянула в зеркало заднего вида. Кирсанов спал на заднем сиденье. Губы его трогала улыбка.