Глава 1. Внеплановый переезд

Мир сузился до двух точек: жгучей боли в плече от неподъемного чемодана и непроходящего ощущения, что я сейчас утону. Вернее, утонут мои лабутены. Christian Louboutin, осенне-зимняя коллекция, цвет «кровь дракона». И сейчас эта самая кровь медленно и верно всасывается в сибирскую грязь, издавая при каждом моем шаге звук, похожий на поцелуй вампира.

Черт. Черт. ЧЕРТ.

Я до сих пор не могла поверить в этот адский абсурд. Вчера я провела планерку, разнеся в пух и прах отдел маркетинга за проваленную кампанию. А сегодня… сегодня я бреду по какой-то богом забытой деревне с пафосным названием «Светлые Ключи», где, судя по всему, последний ключ к цивилизации потеряли еще при Брежневе.

Наследство. Подарок от прабабушки, которую я видела раз в жизни, лет в пять. Старый дом. Деревянный, надо полагать, с резными ставнями и призраками в придачу. Я уже мысленно переводила его в деньги: продать, вычеркнуть этот эпизод из жизни, забыть как страшный сон.

Но сначала нужно было до него добраться. А это, как выяснилось, было сродни квесту на выживание.

Дорога представляла собой месиво из грязи, воды и чего-то еще, на что мой мозг отказывался выдавать опознавательные знаки. Мой чемодан на колесиках превратился в неуправляемый плуг, оставляющий за собой глубокую борозду. Каблуки вязли с таким чавкающим звуком, будто земля не просто принимала их, а пожирала с особенным сладострастием.

Я остановилась, пытаясь отдышаться. Воздух был холодным, густым и пьянящим. Не московская пыльная взвесь, а что-то живое, хвойное, от которого слегка кружилась голова. И тишина… Боже, эта тишина! Она была не пустой, а плотной, звенящей, нарушаемой лишь карканьем вороны где-то на крыше и мерным похрустыванием моих собственных сухожилий.

На покосившейся скамейке у столба с уличным фонарем, который, я была уверена, не работал с советских времен, сидели три фигуры. Две старушки в платочках и дед в телогрейке и ушанке. Они неподвижно наблюдали за моими страданиями, как будто я была главным развлечением в их программе на год вперед. Их взгляды были тяжелыми, изучающими, без тени сочувствия.

— Держится, — громко, ни к кому не обращаясь, произнес дед. — Городская. Крепкая.

— Деточка, ты не заблудилась? — крикнула мне бабулька.

— Нет. Я… Я правнучка Изольды, — ответила я, стараясь быть дружелюбной.

Старушки что-то запричитали. Затем одна добавила:

— Ох, осторожна будь. Дом ее на окраине. А тут ночами звери ходят дикие. Из дома не выходи лучше. Опасно.

Одна из старушек что-то буркнула в ответ, но я не разобрала. Я собрала остатки воли и сделала еще один шаг. И именно в этот момент левый каблук, сдавшись окончательно, с тихим хрустом ушел в грязь по самую шпильку. Я едва удержала равновесие, издав нечто среднее между стоном и ругательством.

И тут я это почувствовала.

Не взгляд. Взглядов я уже привыкла не замечать. Это было… ощущение. Теплая волна, прошедшая по коже, заставившая мурашки побежать по спине и странно, до тошноты приятно, сжаться низу живота. Такого я не чувствовала никогда. Даже в самых страстных романах. Это было похоже на прикосновение, но прикосновение изнутри. Глубокое, животное, невероятно интимное.

Я резко обернулась, сердце заколотилось где-то в горле. Старики на скамейке смотрели на меня с тем же каменным безразличием. Никого больше. Только покосившиеся избы, грязь да бескрайнее серое небо.

Но ощущение не уходило. Оно пульсировало во мне, согревая изнутри, вопреки промозглому ветру. Я непроизольно провела ладонью по шее, по декольте своего дорогого кашемирового пальто, и кожа под пальцами ответилась легким жаром.

И тут мой взгляд упал на дом в конце улицы. Тот самый. Он был не просто старым. Он был древним. Бревна темные, почерневшие от времени, но не гнилые, а будто бы закаленные им. Резные наличники на окнах были не просто узором. Присмотревшись, я увидела, что это переплетение диковинных цветов, зверей с слишком умными глазами и каких-то рун, от которых в глазах начинало рябить.

И на крыльце, в тени, стояла фигура.

Мужчина. Очень высокий. В простой темной одежде, но сидел он на нем так, будто это была боевая броня. Он не двигался, просто стоял, опершись о косяк, и смотрел на меня. И даже с этого расстояния, метров в пятьдесят, через грязную улицу, я почувствовала его взгляд. Физически. Как удар тока.

То самое тепло внутри вспыхнуло с новой, ослепительной силой. Между ног предательски дрогнуло, и я сглотнула комок в горле. Стыд? Нет. Что-то гораздо более древнее. Любопытство. Вызов.

Он медленно, с грацией большого хищника, сошел с крыльца и пошел ко мне. Он не увязал в грязи. Она будто сама расступалась у него под ногами. Его походка была тихой и невероятно мощной.

Он остановился в двух шагах. И я увидела его лицо. Скулы, как лезвия, густые темные брови и глаза… Боги. Глаза цвета тайги, зеленые с золотыми искрами. В них читалось знание. Знание чего-то, о чем я и понятия не имела.

— Хозяйка, — произнес он. Голос был низким, бархатным, и он вибрировал у меня в костях. Он склонил голову в едва заметном поклоне, но в этом жесте не было ни капли подобострастия. Скорее… признание.

— Я… я не хозяйка, — выдавила я, и мой собственный голос показался мне писклявым и слабым. — Я здесь, чтобы продать.

Он усмехнулся. Только уголками глаз. От этой усмешки по моей спине пробежал новый, уже совсем не метафорический, разряд.

— Ошибаешься, — сказал он так тихо, что я скорее угадала, чем услышала. Его взгляд скользнул по моему лицу, шее, задержался на напрягшейся груди, скрытой пальто, и снова вернулся к моим глазам. И снова это пекло внизу живота, влажное и настойчивое. — Этот дом… он сам выбирает, кому принадлежать. А ты ему нужна.

Он шагнул ближе, перехватывая ручку моего чемодана из моих окоченевших пальцев. Его рука на мгновение коснулась моей, и по телу разлилась такая волна жара, что я едва не вскрикнула. От него пахло морозным воздухом, хвоей и чем-то диким, звериным. Мускусным и пьянящим.

— Меня зовут Семен, — представился он, не выпуская моей руки из своей. Его пальцы были шершавыми, сильными. — Я… присматриваю.

За домом? За мной? Он не уточнил. Просто повернулся и легко, будто чемодан был набит перьями, потащил его к дому.

А я осталась стоять посреди грязи, с одним каблуком, с телом, горящим от прикосновения незнакомца, и с одной единственной, абсурдной мыслью в голове: а что, черт возьми, еще входит в это «присматриваю»?

Дверь захлопнулась за Семеном с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна. В полной, оглушающей тишине, если не считать бешеного стука собственного сердца.

«Присматриваю». Слово висело в спертом воздухе, обволакивая, как паутина.

Я обвела взглядом свое новое, временное, черт бы его побрал, королевство. Комната была огромной, но низкой. Воздух пах пылью, столетиями и сушеными травами — сладковатый, дурманящий аромат. В углу стояла русская печь, беленая, монументальная, как гробница фараона. Мебели — минимум: массивный стол, пара табуретов, кровать с горкой каких-то то ли одеял, то ли звериных шкур. И всюду, повсюду, висели пучки сухих растений. На стенах, на балках, у окон. Некоторые были знакомы — ромашка, зверобой, а другие... причудливой формы, с листьями, похожими на звезды, и ягодами цвета запекшейся крови.

И амулеты. Из веточек, перевязанных цветными нитями, с перьями и корешками. Один, самый крупный, висел прямо над кроватью — переплетение омелы и рябины с вплетенным в центр медвежьим когтем.

Легенда. Та самая, детская, про прабабку Изольду. Что она была «знающей». Ведьмой. Мама рассказывала это с усмешкой, как сказку для взрослых. А я всегда снисходительно улыбалась. Колдовство, духи, магия — это для тех, кто не умеет строить Excel-таблицы и заключать контракты на миллионы.

Но здесь, в этом доме, где каждый уголок дышал иным временем, а воздух был густ от памяти трав, сказка вдруг обрела плоть. Плоть и кости.

Сдавленный смех вырвался у меня из груди. Звук был неестественным, пугающим в этой тишине. Ведьма. Отлично. Значит, я наследница сибирской колдуньи. Это просто замечательно вписывается в мой пятилетний план.

Чтобы отогнать нарастающую панику, я подошла к единственному запыленному окну, выходящему во двор. И застыла.

Прямо напротив, через покосившийся плетень, был виден соседний дом, поменьше и покрепче. И на его дворе были они.

Семен. Он скинул свою темную рубаху и остался в простых рабочих штанах, обтягивающих узкие бедра. Его тело... Боги. Это была не накачанная в зале мускулатура менеджера среднего звена. Это была природная, звериная сила. Широкие плечи, рельефный пресс, каждое движение спины и рук заставляло играть под кожей стальные мускулы. Он с размаху вгонял топор в толстую колоду, и от удара по всему его телу пробегала волна. Сексуальная, невероятно мощная.

Но он был не один.

Рядом с ним работал другой. Еще выше, еще шире в плечах. Его спина была сплошным холстом из рельефных мышц и старых шрамов, блестящих на закатном солнце. Русые, почти льняные волосы были собраны в небрежный пучок. Он не колол дрова, а пилил огромную двуручной пилой бревно, и в его движениях была какая-то первобытная, ритмичная грация.

Я прилипла к стеклу, не в силах оторваться. Ладонь непроизвольно прижалась к горячей груди, под кашемиром. Дыхание перехватило. Это было не просто любование. Это было... влечение. Глухое, животное, накатывающее волной откуда-то из самых потаенных глубин. Оно пульсировало внизу живота, сжимало внутренности, заставляя ноги слабеть.

Я чувствовала их. Чувствовала жар их тел сквозь холодное стекло, представляла, как пахнет их кожа — смесью пота, древесины и чего-то дикого, мужского.

Внезапно Семен остановился, выпрямился и, будто почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову прямо к моему окну. Его глаза, даже с этого расстояния, будто прожигали сумрак комнаты. Он не улыбнулся. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, полным какого-то древнего, неписаного знания. Знания обо мне. О том, что происходит со мной сейчас.

Я отпрянула от окна, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Сердце колотилось, как бешеное. Стыд? Нет. Стыд был где-то там, далеко, в другой жизни. Здесь, сейчас, было только это пьянящее, пугающее возбуждение и тихий, настойчивый шепот дремавшей в доме магии, которая, казалось, просыпалась во мне самой.

***

Сидеть в этой проклятой избе стало невыносимо. Тишина давила, шепот сухих трав за стеной казался все настойчивее, а образ двух полуголых тел, залитых закатным солнцем, стоял перед глазами, не давая ни на секунду сосредоточиться. Нужен был предлог. Любой.

«Пойти познакомиться. Вежливо, по-соседски. Вдруг что-то понадобится… Спросить про магазин… или про печку…»

Ложь так и висела в воздухе, сладкая и прозрачная, как паутина. Подсознательно я знала, чего хочу. Хотела снова почувствовать тот электрический разряд от прикосновения Семена. Хотела увидеть вблизи шрамы на спине его брата. Хотела, чтобы этот странный, пьянящий жар внутри меня нашел выход.

Я с силой выдохнула, отбросив прочь последние признаки благоразумия. Быстро подошла к чемодану, отстегнула молнию и достала из потайного кармана запас «ядерного оружия» для сложных переговоров — коробку дорогого миндального печенья от кондитера, которого обожал весь московский бомонд. Выглядело это нелепо и пафосно, но другого варианта не было.

Через пять минут я уже стояла на пороге их избы, подобравшейся и крепкой, с резным коньком на крыше. Сердце колотилось где-то в горле. Сделала глубокий вдох и постучала костяшками пальцев в твердую, темную древесину.

Дверь открылась почти мгновенно, будто меня ждали. На пороге стоял Семен. Он был в простой чистой рубахе, но босиком. Его взгляд скользнул по мне, по моей все еще безупречной, несмотря на грязь, одежде, и задержался на коробке в моих руках.

— Входи, — произнес он своим бархатным басом, отступая и пропуская меня внутрь.

Воздух в доме был густым и мужским — пахло кожей, дымом и чем-то пряным, вроде можжевельника. Изба была одной большой комнатой, но удивительно уютной. В центре пылал огонь в камине, поблескивала медная утварь. И у стены, на широкой лавке, сидел тот самый блондин-брутал. Евстрат. Сейчас он был в просторной холщовой рубахе, но она была расстегнута, открывая мощную, заросшую светлыми волосами грудь и те самые шрамы. Он чистил огромный нож, и его движения были точными и ленивыми. Он даже не поднял на меня глаз.

— Я… Виолетта, — начала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Внучка… ну, правнучка, собственно, Изольды. Из Москвы.

Семен кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в зеленых глазах плескалась какая-то темная усмешка.

— Знаем, — просто сказал он.

— Я принесла… ну, как соседский жест, — я протянула коробку с печеньем, чувствуя себя идиоткой. Выглядело это так, будто я принесла конфетти на вулкан.

Евстрат наконец оторвался от своего ножа. Его глаза, холодные, как лед на сибирской реке, медленно поднялись и уставились на меня. Взгляд был тяжелым, изучающим и откровенно враждебным.

— Зачем? — прорычал он. Голос у него был низкий, раскатистый, как отдаленный гром.

Я растерялась.

— Ну… как знак вежливости. Познакомиться.

— Познакомились, — отрезал он и снова опустил глаза к ножу, проводя большим пальцем по лезвию. — Можешь идти.

У меня от такой наглости перехватило дыхание. Я посмотрела на Семена в надежде на поддержку, но он лишь скрестил руки на груди и наблюдал, как будто я была интересным экспериментом.

— Я просто хотела быть добрым соседом! — выпалила я, и в голосе зазвенели обида и злость. Все мое возбуждение и томное ожидание мгновенно испарились, сменившись жгучим унижением.

Евстрат снова поднял на меня взгляд. На этот раз в нем читалось что-то первобытное, территориальное.

— Нам городские мымры с их сладкими подачками не нужны. Ты здесь чужая. Продашь дом и уедешь. Нечего тут совать свой нос.

Он встал. Он был огромным. Настолько, что затмил свет от камина. Он подошел к двери и распахнул ее, жестом указывая на выход.

Я стояла, парализованная обидой и яростью. Слезы предательски застилали глаза. Я швырнула коробку с дурацким печеньем на ближайшую лавку и, не сказав больше ни слова, выпорхнула на улицу.

Дверь захлопнулась за моей спиной с таким звуком, будто захоронили все мои тайные, порочные фантазии.

Я почти бегом бросилась через двор к своей развалюхе, спотыкаясь о кочки. Грязь снова липла к подошвам, но теперь это было мелочью по сравнению с жгучим стыдом и неудовлетворенностью, которые скрутили меня изнутри. «Пустая шелуха». «Чужая».

Я ворвалась в избу, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Злость кипела во мне. На этих дикарей. На их наглость. На эту ужасную, богом забытую дыру.

Но под слоем ярости, как раскаленный уголек, тлело другое. Обидное, унизительное, но неутоленное желание. И тихий, настойчивый голосок где-то глубоко внутри шептал: «А что, если он прав?»