Глава 2. Незваный гость

Тьма в избе была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, вязкой, как смола. Она заливала глаза, забивалась в уши, давила на грудь. И главное — она была ледяной.

Мои попытки растопить печь обернулись унизительным провалом. Дрова, найденные в сенях, отсырели и чадили, отказываясь разгораться. Я истратила полкоробки дорогих московских спичек, обожала пальцы и в итоге сдалась, оставив в золе лишь жалкий, тлеющий уголек, который не давал ни тепла, ни надежды.

В итоге я зарылась в кровать. Вернее, в то, что здесь ею называлось. Деревянный каркас с пружинящими досками вместо решетки и матрас, набитый, судя по запаху, сеном и воспоминаниями. Я натянула на себя все три найденных в сундуке одеяла — тяжелых, из грубой шерсти, пропахших нафталином и вековой пылью. Но холод был коварным. Он просачивался сквозь щели в старых рамах, подползал по полу и тонкими ледяными иглами впивался в кожу даже под всеми этими слоями.

Я ворочалась. Спина ныла, затекшие мышцы сводило судорогой. Мысли метались, как затравленные звери: «Завтра же позвоню агенту… Сброшу цену… Отдам за копейки, лишь бы выбраться отсюда…»

Но помимо холода и неудобства, был страх. Первобытный, детский. Дом был полон звуков. Он дышал. Скрипел старыми бревнами, вздыхал, словно устало покачивался. Каждый шорох за стеной, в сенях, заставлял меня вжиматься в матрас, задерживать дыхание и бешено вслушиваться в тишину, которая тут же снова наполнялась новыми, еще более жуткими звуками.

Старухи на скамейке… их слова просочились в сознание сквозь завесу паники и отвращения. «Нынче волки злые… к деревне близко подходят. Охотники только Семен с Евстратом, они следят».

Волки. Где-то там, в тайге, окружавшей деревню непроходимой черной стеной. Я представляла их горящие глаза в темноте, острые клыки, и по спине бежали ледяные мурашки.

Устав от страха и холода, я наконец провалилась в тяжелую, беспокойную дрему. Сознание поплыло, границы между реальностью и кошмаром стерлись. Мне снился Семен, его горячие руки на моей замерзшей коже, а потом его лицо превращалось в волчью морду с горящими зелеными глазами…

И тут я услышала.

Сначала далеко-далеко. Протяжный, леденящий душу звук, разрезающий ночь, как нож. Он был низким, полным тоски и какой-то дикой, нечеловеческой мощи.

Я замерла, глаза распахнулись в темноте.

Вой повторился. Теперь ближе. Громче. Ему ответил другой, с противоположной стороны деревни.

Это не были собаки. Собачий вой — это жалобный, отчаянный лай. Это был… властный, горловой, почти печальный рев. Зов дикой природы, которой нет дела до наших человеческих страхов и наших хлипких домиков с чадящими печками.

Они были здесь. Совсем рядом. Гигантские, судя по тому, как звук вибрировал в костях избы и в моих собственных костях.

Старухи были правы.

Я сжалась в комок под одеялами, дрожа уже не от холода, а от животного ужаса. Вой не стихал. Он перекатывался по деревне, будто стая окружала ее, проверяя на прочность. И в этом ужасе была странная, дикая красота, от которой сердце сжималось не только от страха, но и от какого-то забытого предками трепета.

И самое жуткое было то, что в самые громкие завывания, доносившиеся, казалось, прямо со стороны дома Семена и Евстрата, мне чудилось нечто знакомое… что-то, что заставляло тепло разливаться по низу живота, вопреки всему страху. Будто этот вой был не просто угрозой, а… зовом.

***

Утро пришло бледное и холодное. Я проснулась с ощущением, будто провела ночь в морозильной камере, а не в кровати. Все кости ныли, а в носовых пазухах стоял стойкий запах старой пыли и мышей. За окном плыл густой молочно-белый туман, поглотивший дальние избы и тайгу. Тишина была оглушительной. Не то чтобы абсолютной — где-то кудахтали куры, мычала корова, но после постоянного московского гула эта деревенская симфония казалась звенящей пустотой.

Сначала я хотела сразу же схватить телефон и позвонить агенту. Одно движение пальцем — и начался бы процесс освобождения от этого кошмара. Но что-то удержало меня. Я стояла у окна, кутаясь в одеяло, и смотрела, как туман клубится над огородом, как на мокрой траве блестят алмазные капельки росы. И этот покой… он был непривычным, почти физически ощутимым. Как тяжелое, но теплое одеяло на душе.

С трудом раздобыв немного дров, я попыталась разжечь печь, чтобы согреть воду. Через полчаса борьбы с спичками и сырыми поленьями мне удалось выжать из печки лишь чахлый огонек, которого хватило на то, чтобы сварить кружку растворимого кофе в жестяной кружке. Пить его было почти противно, но он был горячим, и это хоть как-то разгоняло внутренний лед.

Именно в этот момент, когда я с горечью думала о своей капучино-машине в московской квартире, в дверь постучали. Три четких, уверенных удара. Сердце екнуло. Евстрат? Снова пришел выгонять?

Я натянуто поправила свой дорогой, но помятый после ночи кашемировый свитер и, сделав глубокий вдох, открыла дверь.

На пороге стоял Семен. Один. В простой льняной рубашке, закатанной до локтей, и в тех же рабочих штанах. В его сильных руках он легко держал охапку аккуратно наколотых, сухих поленьев.

«Уходи», — хотелось сказать мне. «Не нужна мне твоя жалость». Но слова застряли в горле. Его присутствие снова оказывало на меня свое гипнотическое действие.

— Дров принес, — просто сказал он, и его бархатный голос прозвучал как обещание тепла. — Видел, вчера не справилась.

Я молча отступила, пропуская его. Он вошел, заполнив собой все пространство крошечной избы. Прошел к печи, его движения были точными и выверенными. Через пару минут в печи уже весело потрескивал огонь, от которого по всему дому начал разливаться живительный жар.

— Насчет Евстрата, — начал он, не оборачиваясь, возясь с заслонкой. — Он… не со зла. Он всю жизнь один. Диковат. С женщинами… не умеет.

— Это не оправдание хамству, — парировала я, но уже без прежней злости.

Семен обернулся, и в его зеленых глазах плескалась усмешка.

— Кто сказал, что я оправдываю? Объясняю.

Не знаю почему, но я протянула ему свою кружку с остатками кофе.

— Хотите? Это все, что у меня есть.

Он взял кружку, его пальцы ненадолго коснулись моих. Тот самый разряд. Он отпил глоток, не моргнув глазом.

— Крепко.

Мы стояли друг напротив друга в растущем тепле. Я чувствовала, как напряжение медленно уходит, сменяясь странным, щемящим любопытством.

— Почему ты здесь? — спросила я наконец. — Ты же… не похож на местных. Ты могли бы уехать. Найти себе пару в городе.

Он поставил кружку на стол и посмотрел на меня с такой интенсивностью, что у меня перехватило дыхание.

— Это наш дом. Наша земля. Наша обязанность — охранять его. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень чего-то древнего, дикого. — Не все вещи продаются и покупаются, Виолетта.

В его устах мое имя звучало как заклинание.

Наступила тяжелая, звенящая пауза. Жар от печи становился все сильнее, воздух накалялся. Мы оба понимали, что он не может просто так взять и уйти. Что между нами повисло нечто, требовавшее разрешения.

И он его нашел.

Медленно, ни на секунду не отрывая от меня пылающего взгляда, он сгребающими движениями широких ладоней взялся за ворот рубахи. Ткань, с легким шелестом скользнув по его коже, взметнулась вверх и упала на пол. Он предстал передо мной весь — от широких, испещренных прожилками мышц плеч до узких, сильных бедер, уходящих вглубь рабочих штанов. Огонь в печи отбрасывал на его тело танцующие тени, золотя гладкую кожу и вырисовывая каждый рельефный изгиб пресса. От него исходил жар, как от раскаленной днем земли.

Во рту пересохло, сердце забилось где-то в горле. Волна жгучего, влажного желания ударила вниз живота, заставив сжаться и ныть все внутри. Грудь налилась тяжестью, соски заострились, больно потеревшись о шелк бюстгальтера. Мой взвод потемнел, мир сузился до него.

Не в силах вынести это напряжение, я, не отводя глаз, повторила его жест. Схватила край кашемирового свитера и одним стремительным движением стянула его через голову. Холодный воздух коснулся обнаженных плеч, но кожа тут же вспыхнула. Под свитером было лишь тонкое шелковое белье черного цвета, и я почувствовала, как на его темной поверхности проступает влага моего возбуждения.

Этого было достаточно.

Он набросился на меня не с поцелуем, а с низким, сдавленным рыком, идущим из самой груди. Его губы врезались в мои — жаркие, влажные, безжалостные. В них не было вопросов, только голодный, дикий ответ. Я ответила ему с той же яростью, впилась пальцами в его коротко стриженные волосы, вцепилась в его губы, кусая и поглощая. Все мое тело выло от долгожданного освобождения, от потребности быть взятой, поглощенной.

Одной рукой он подхватил меня под бедра, с легкостью поднял и усадил на краешек массивного стола. Холод дерева резко коснулся моей горячей кожи, заставив вздрогнуть. Но его руки, его губы, его тело были пылающим огнем, сжигающим все на своем пути. Его шершавые ладони скользнули по моим бокам, сорвали с меня шелковое белье, и вот его пальцы уже впились в мою голую кожу, а его бедра мощно втиснулись между моих раздвинутых ног.

Первый раз он вошел в меня резко, почти жестоко, заполнив собой все пространство, заставив меня вскрикнуть — не от боли, а от шока и немыслимого наслаждения. Стол заскрипел, в такт его яростным, нетерпеливым толчкам. Мои стоны рвались наружу — прерывистые, хриплые, жадные. Это было стремительно, животно и до мозга костей удовлетворяло ту самую, темную часть моей души, что проснулась здесь, в этой глуши.

Но на этом он не остановился. Его глаза горели лихорадочным блеском. Он выскользнул из меня, и, прежде чем я успела издать звук протеста, снова подхватил меня на руки и перенес к печи. Раскаленная глина чуть обжигала спину, но этот жар тонул в огне, пылавшем внутри. Он прижал меня к теплой поверхности, его руки подхватили мои бедра, приподняв их.

И снова вошел. Но теперь — медленнее, глубже, с невыносимой, пронзительной нежностью, контрастирующей с его дикой яростью. Каждое движение было выверенным, достигающим самой глубины. У меня потемнело в глазах, голова запрокинулась. Я кричала — кричала от нахлынувшего наслаждения, от шока, от осознания, что это и есть та самая, запретная, пожирающая страсть, о которой я даже боялась мечтать.

Я впивалась ногтями в его мощную спину, чувствуя, как под кожей играют стальные мускулы, и встречала каждый его толчок, каждый выдох, полностью отдаваясь этой первобытной буре.

Когда все закончилось, мы стояли, прислонившись к горячей печи, тяжело дыша. Пар от нашего дыхания смешивался в холодном воздухе у потолка. Он посмотрел на меня, и в его глазах было не только удовлетворение, но и то самое знание, которое сводило меня с ума.

Не сказав ни слова, он поднял свою рубаху, натянул ее и вышел, закрыв за собой дверь.

А я осталась стоять на дрожащих ногах, прислонившись к печи, вся в синяках, в запахе его кожи и с одной единственной мыслью: звонок агенту придется отложить. Намного отложить.