Глава 3. После

Он ушел так же бесшумно, как и появился. Дверь захлопнулась, и в избу вернулась оглушающая тишина, теперь нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи и бешеным стуком моего сердца. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим дымом, потом и нами.

Я стояла, прислонившись к теплой печи, вся в синяках, с дрожащими коленями и странной, пьянящей пустотой внутри. Тело помнило каждое прикосновение, каждый его жест, каждый стон. Это было неправильно, дико… и самое желанное, что случалось со мной за последние годы.

Отдышавшись, я подошла к чемодану и достала телефон. Одно единственное сообщение от ассистентки: «Виолетта, подтвердите, что мы высылаем риелтора?»

Я набрала номер агентства.

— Алло, — мой голос прозвучал хрипло. Я прочистила горло. — Это Виолетта Орлова. По поводу дома в Светлых Ключах… Я передумала. Пока что. Хочу взять время, привести его в порядок. Справлюсь сама.

Положив трубку, я опустилась на табурет. Целый год. Целый год я копила отпуск, вырисовывая в воображении белоснежные пляжи Сейшел, бирюзовый океан и коктейли с зонтиками. А проведу его здесь, в сибирской глухомани, с разваливающимся домом и… с ним.

Мысль о Семене заставила что-то теплое и трепетное сжаться внутри. Но тут же подкралась неуверенность. Это была единоразовая акция? Взрыв страсти от скуки и одиночества? Или между нами может быть что-то… большее?

Нужен был план. Предлог. Я осмотрелась. Дом требовал ремонта, и Семен, с его силой и умением, был идеальным помощником. Так я смогу быть рядом с ним, изучать его, понимать. Но как быть с Евстратом? Его молчаливая, давящая враждебность была стеной, которую я не знала, как преодолеть. Мысль о том, что он мог слышать наши с Семеном стоны, заставила меня сгореть от стыда. «Нет, он не мог знать. Не мог», — убеждала я себя, стараясь не думать о том, насколько тонки стены в этих избах.

Чтобы проветрить голову, я накинула пальто и вышла во двор. Воздух был холодным и чистым, обжигая легкие. И тут я увидела их. Семен и Евстрат. Они что-то чинили у сарая. Семен, увидев меня, на мгновение задержал взгляд, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая уже усмешка. А потом мой взгляд упал на Евстрата.

Он стоял ко мне боком, снова без рубахи под расстегнутой телогрейкой. Мускулистая, заросшая темными волосами грудь, шрамы, блестящие на солнце… Он был воплощением грубой, необузданной силы. И так же, как и его брат, невероятно сексуален. Мысль пронеслась быстрая, как удар кнута: «А ведь он тоже горяч…»

И в этот момент, будто почувствовав мой взгляд, он резко повернул голову. Его глаза, холодные и пронзительные, впились в меня. В них не было простого гнева. Это был настоящий шторм — из ненависти, презрения и… чего-то еще. Чего-то такого темного и жгучего, что по моей спине пробежали мурашки. Этот взгляд был почти физическим прикосновением, обжигающим и властным.

Я не выдержала. Сердце ушло в пятки. Сгорая от стыда, смущения и странного, щемящего возбуждения, я развернулась и почти побежала обратно в избу, за его спиной, наверняка, раздался короткий, хриплый смех Евстрата.

Прижавшись спиной к двери, я поняла: мой отпуск обещал быть куда более жарким и непредсказуемым, чем любые Сейшелы. И главной загадкой в нем был уже не Семен, а его молчаливый, пылающий ненавистью брат.

***

День тянулся томно и медленно, как растопленный мед. Я металась по избе, пытаясь навести подобие порядка. Вымела паутину из углов, протерла пыль с подоконников, безуспешно пыталась освоить хитрую науку готовки в печи. Каждое движение отзывалось в теле сладкой ломотой, а в памяти всплывали обжигающие кадры: его руки на моей коже, его губы, пожирающие мои, его тело, пригвождающее меня к столу, а потом к горячей печи.

Я все еще чувствовала его внутри себя. Это сводило с ума.

Мысли путались. Евстрат. Его гневный, раскаленный взгляд сегодня утром. Что это было, как не ревность? Мужик, годами живущий без женщины, в глуши, видит, как брат проводит ночь с приезжей… Да он, наверное, просто кипит от несправедливости. Но почему? Почему такие мужики — сильные, красивые, с телом, от которого любая женщина с ума сойдет, — живут тут одни, как последние бабыли? В этом была какая-то неправильность, тайна, которая не давала мне покоя.

Решив разобрать завалы в старой горке, я наткнулась на спрятанный под стопкой желтых газет деревянный сундучок. Крышка отворилась с жалобным скрипом.

Пахнуло временем, сушеными травами и тайной. Внутри лежала куча странных вещей: засушенные цветы незнакомой формы, камешки с дырочками, связки перьев. И амулеты. Не просто из веточек, а сплетенные из кожи и инкрустированные… клыками. Крупными, острыми, явно не собачьими. Я взяла один в руки, и по спине пробежал холодок. «Да уж, бабулька, — мысленно протянула я, — ты и правда была не без заскока».

Под амулетами лежала стопка пожелтевших фотографий. Я перебирала их, всматриваясь в строгие лица предков, пока мой взгляд не упал на одну. Я замерла.

На карточке была моя прабабка Изольда. Молодая, статная, с гордым разворотом головы и темными, пронзительными глазами, в которых плескалась усмешка. Рядом с ней — мужчина. Высокий, плечистый, с суровым лицом и знакомым разрезом глаз… Он был вылитый Семен. Или Евстрат. Тот же властный взгляд, те же скулы-лезвия. А на фоне — то самое поле, что виднелось и сейчас за окном, только без современных столбов.

Но самое странное было не это. К углу фотографии был аккуратно, почти ритуально, приклеен небольшой клок шерсти. Темно-серой, густой, с седыми вкраплениями. Волчьей.

Я опустилась на пол, не выпуская карточки из рук. Легенды о ведьме. Амулеты с клыками. Фото с мужчиной-двойником братьев. И волчья шерсть, приклеенная к памяти о нем.

Случайность? Не верю я в случайности. Это было послание. Шепот из прошлого, который становился все громче. И я начинала понимать, что унаследовала не просто дом. Я унаследовала тайну. И моя внезапная, всепоглощающая страсть к Семену, и жгучее, неуместное любопытство к Евстрату были каким-то образом с этой тайной связаны.

***

На этот раз мне удалось растопить печь. Я действовала медленно, почти ритуально, вспоминая каждое движение Семена: как он ловко подкладывал лучину, как регулировал заслонку, рождая внутри кирпичного чрева ровный, жаркий вздох. И оно получилось. В избе плясали оранжевые отсветы, а воздух стал густым и обволакивающим, пахнущим сухим жаром и сладковатым дымом ольхи. Я скинула с себя груду одеял, оставшись под одним-единственным, и его шершавая тяжесть на разгоряченной коже казалась теперь не наказанием, а благословением.

Я утонула в подушке, слушая, как снаружи воет ветер, а внутри поет огонь. Тело, уставшее от непривычной работы, ныло приятной усталостью, но глубоко внутри, в самом низу живота, пульсировал настырный, неугомонный жар. Он напоминал о себе при каждом движении бедер, при каждом воспоминании. Я закрыла глаза, и память услужливо подбросила картинку: его ладонь, впившаяся мне в бок, его пресс, напрягшийся под моими пальцами в последнем, отчаянном толчке. «Позвать бы его…» — мысль пронеслась нагло и сладко, заставив похолодеть кончики пальцев. Как? Сказать, что болит голова? Или, наоборот, что печка работает слишком хорошо и мне жарко? Я представила, как иду по хрустящему снегу, как стучу в его дверь, и он открывает — спросонья, в одних штанах, с разметавшимися волосами и вопросами в затуманенных глазах…

Я засыпала, и фантазии плавно перетекли в сон. Он был таким ярким, что граница между явью и вымыслом стерлась. Семен был здесь. Я чувствовала вес его тела на краю кровати, запах его кожи — смесь дыма и чистого пота. Его губы обжигали мое плечо, оставляя невидимые следы, а рука скользила по животу, раздвигая полы старенькой ночнушки, и его пальцы находили ту самую, влажную и трепетную точку, заставляя меня выгибаться со стоном.

И тут — скрип. Не в такт нашему дыханию, а резкий, чужой. Я открыла глаза, не открывая их. Дверь в избу была распахнута, и в проеме, залитый лунным светом, который резал темноту как лезвие, стоял Евстрат. Он был без рубахи, его мощный торс дышал ровно и глубоко, а глаза горели в полумраке, как у крупного хищника. В них не было ни гнева, ни укора. Была лишь абсолютная, неоспоримая уверенность.

— Ты моя, — произнес он, и его низкий, хриплый голос прозвучал не как слова, а как заклятье, впитываясь в стены, в пол, в мою кожу.

Он сделал шаг, и Семен — мой Семен, только что ласкавший меня, — беззвучно отступил в тень, став молчаливым стражем, соучастником. Евстрат подошел к кровати. Его большая, шершавая ладонь легла на мое бедро, и под ее тяжестью я почувствовала, как трепещут все мои мышцы. Он не целовал меня. Он изучал. Его пальцы впились в мои тазобедренные кости, развернули меня, прижали к матрасу. Его борода впилась в шею — жестко, почти больно, и это было невероятно сладостно. Его запах, густой, мускусный, дикий, заполнил легкие, вытеснив собой все остальное. И когда он вошел в меня, это было не страстное соединение, а захват. Властный, безжалостный, утверждающий его право. И от осознания этой двойственности — ласк Семена в тени и грубого обладания Евстрата — мое тело разорвалось на части в тихом, беспомощном крике, в спазме такого немыслимого наслаждения, что мир померк.

Я проснулась. Резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось в висках, между ног пульсировало влажным, стыдным эхом, а по щекам текли горячие слезы. Я лежала, прижав ладони к разгоряченному лицу, пытаясь отдышаться, выгнать из себя образы этого развратного, порочного кошмара.

И тут я услышала.

Сквозь тонкие стены, сквозь шум крови в ушах донесся вой. Одинокий. Не стайный, гулкий и угрожающий, как в первую ночь. Этот был другим. Он плыл из далека, с самого края леса — протяжный, горловой, выматывающий стон. В нем не было злобы. В нем была такая вселенская тоска, такая бездонная, одинокая боль, что у меня в груди все сжалось в ледяной комок. Он звучал так, будто душа самого леса разрывалась от горя, оплакивая что-то навсегда утраченное.