Глава 29
Держу палец на кнопке звонка, долго, не отнимая. За дверью звучит настойчивая трель, и это странно, что мне до сих пор не открывают.
Одно дело, что Вика обиделась и не хочет разговаривать. А другое - почему ее мама не вышла и не сломала мне палец?
По ту сторону брякают замками, и я убираю руку от звонка. Железная дверь со скрипом открывается, и на пороге вырастает Вика.
Подруга в клубном блестящем платье. В новых кожаных сапожках, и опять в своем полушубке. Из рыжих волос высится скрепленный лаком начес и на лице макияж, как на Хэллоуин.
- Привет, - вижу, что Вика уходит и пытаюсь быстренько протиснуться мимо нее в квартиру. Показываю ей дары - бутылку вина и торт. - А я к тебе, Вик.
- А не пошла бы ты нахрен, Алис, - грубо отшивает она меня и подхватывает сумочку. Выходит на площадку и хлопает дверью, и снова брякает замками. - Вино, торт, - ехидным тоном перечисляет она мои покупки. - Ты меня за дуру держишь? - Вика запирает дверь и оборачивается. - Некогда мне тебе сопли вытирать. На работу опаздываю.
- Это на какую? - за ней вхожу в лифт и поправляю подмышкой скользкую бутылку, в которой плещется австрийский Цвайгельт. - Ты же безработная.
- Уже нет. В “Пантере” до сих пор требуется администратор, - просвещает меня Вика и смотрится в черный экран телефона. Пальцем поправляет помаду в уголках губ. - Я, в отличие от тебя, на мужиков не надеюсь.
- Да что ты, - хмыкаю. - А кто на выходных Рождественским ерунду плел про подарки? Мол, хочу подарков, не могу, давайте их сюда.
Вика оценивает меня высомерным взглядом и в разъехавшиеся двери лифта выходит на площадку.
- Вик, ну хватит дуться, - прошу примирительно и шагаю за ней. - Ты же знаешь, мне надо было машину забрать. И потом папа ждал дома. Поэтому и высадили тебя заранее.
- И почему ты до сих пор не дома? - по бетонному полу она гулко цокает каблуками.
На улице уже темно, поздний вечер. Но я запарковалась под фонарем, и Вика, едва мы выходим на крыльцо - громко ахает.
- Глянь, и правда, машина твоя стоит. Но я другого водителя заказывала, - Вика кивает на потрепанную Хонду. - Так что, давай, везти меня никуда не надо. Пока. Увидимся в универе.
Она быстро сбегает по ступенькам, и на каблуках семенит к машине.
Стою на крыльце, как дура и смотрю на коробку с тортом.
Мне даже не столько ночевать к ней напроситься хотелось, сколько просто поболтать. Поесть сладкого, запить вином, и поделиться секретиком, ведь мне больше не с кем.
А секрет важный.
И бесстыдный.
Тоже спускаюсь и бреду к своей машине. Взглядом провожаю Хонду, в надежде, что Вика остановит такси и выйдет. Но авто скрывается за углом.
Открываю Ауди и плюхаюсь в салон.
Торт и вино ставлю на пассажирское сиденье и оглаживаю кожаную оплетку на руле. Так соскучилась по своей машине, будто на другой планете жила полжизни, и вот сегодня вернулась обратно…
И что делать не знаю.
Арон сказал домой не приходить. А я и не считаю дом Рождественских своим. Особенно, после того, что они сегодня сделали, чувствую себя одноразовой влажной салфеткой, в которую просто накончали, и все.
Да уж.
Шмыгаю носом.
Смотрю в окно, на поздних прохожих и собачников, где-то рядом раздражающе-громко орет кошка…
Запускаю двигатель и плавно выруливаю со двора.
Это издевательство, несправедливость, эти сволочи возомнили себя пупами земли, мистер и мистер, и мистер Мир.
И они в чем-то правы.
Ведь Виктор - он пистолет возле моего виска не держал, я сама все позволила, разнежилась и доверилась.
Нашла кому. Да черту душу продать не так опасно, как верить этим мужчинам, что носят светлую и праздничную фамилию.
Качу по городу, добавляю радио, кошусь на часы и на торт.
Не хочу сегодня оставаться в одиночестве. Ехать домой или в гостиницу, а потом объясняться с папой, почему снова не явилась ночевать.
Хочу семью. Большую, многопоколенную, традиционную, образцовую, как у них хочу.
Их хочу.
В испуге бью себя по губам. Это лишь мысль в голове промелькнула, из-за сегодняшней безумной поездочки, а я съеживаюсь в кресле и представляю на секунду, от чего отказалась.
Что было бы, поднимись мы втроем в квартиру.
Я точно спятила.
Чем ближе к дому подъезжаю - тем сильнее дрожу. Мучаю печку, и тепла ее не чувствую, сбрасываю скорость, и в ночи подкрадываюсь к полосатому шлагбауму.
Сижу.
Из будки выглядывает полусонный охранник.
- Алиса, из коттеджа Рождественских, - представляюсь.
Он помнит меня, кивает, и открывает мне дорогу.
- Ну, все, - выдыхаю вслух и снова смотрю на часы.
Может быть, все уже спят, и тогда завтра им будет сюрприз, что проститутка не испугалась угроз и нахально ввалилась к ним в дом.
А, может, сюприз получится сегодня, если кто-нибудь до сих пор бодрствует. И тогда у меня будет компания на торт и вино.
Света в окнах дома нет нигде, кроме одного. Третий этаж под самой крышей, в мансарде. И самое крайнее окно.
Свет там уютный, голубоватый.
Со вздохом подхватываю коробку с тортом, бутылку вина и выбираюсь из машины. Бросаю ее возле ворот, и толкаю железную калитку.
Было бы смешно, если бы заперто оказалось, через забор я бы вряд ли полезла.
Прохожу в сад. Иду по желтым сырым листьям, дорожка усыпана ими до самого дома. Кошусь на машины, которые братья поленились загнать в гараж.
Есть красная Альфа Ромео старшего брата. И серебристый Бентли среднего.
Не хватает только белого Роллс Ройса, но Николас его не скоро из ремонта заберет после той неловкости, что с его машиной стряслась.
Поднимаюсь на крылечко и тихонько толкаю входную дверь.
Тоже открыто и я, будто вор, крадусь в холл.
Все таки меня тут или ждали. Или просто эти люди ничего не боятся. Потому, что Храбрый Полицейский, в случае чего, подвергнет грабителей пыткам. Просто Гений запишет все эти делишки на видео. А после Белстящий Адвокат всю семейку отмажет.
Хорошо устроились.
В доме царят ночь и тишина. Мы с тортом и вином идем на кухню. Зажатым в зубах телефоном подсвечиваю себе дорогу и морщу лоб, вспоминаю маршрут.
Все таки, огромный у них дом.
На кухне, не стесняясь, щелкаю выключателем. Регулирую и приглушаю до уютного теплого неяркого света.
- Вот я и дома.
По-хозяйски оглядываюсь по сторонам, отмечаю идеальный порядок и ставлю покупки на стол. Бросаю курточку на спинку стула и отхожу к ящикам.
Бокалы нахожу быстро - они в сушке стоят после ужина. Чешские, черные, из барного стекла - Регина так их расхваливала.
Один за другим открываю ящики и роюсь в каких-то инструкциях, салфетках, вилках-ложках, наконец, достаю штопор.
И, вздрогнув, роняю его на пол, когда за спиной раздается мурлыкающий голос Ника:
- Освоилась уже, лапушка, хозяйничаешь?
Оборачиваюсь.
Он неторопливо проходит на кухню. Походочка-вразвалочку, как всегда, но сейчас он устал будто бы, довольным не выглядит, на ходу стягивает светлую джинсовую куртку и, так же как я, швыряет ее на спинку стула.
Приближается ко мне.
И наклоняется к полу.
Не отодвигаюсь почему-то, как во сне смотрю на его темные расстрепанные волосы, улавливаю аромат его парфюма - и в носу щекочет, что ж такое, этот мужской запах мне в кожу въедается, через поры в кровь, как доза чего-то запретного.
Ник выпрямляется и вкладывает в мою руку штопор.
- На, лапушка. Сполосни только.
Он плюхается за стол. Смотрит на торт и вино, и на одинокий черный бокал.
- Мне тоже бокал захвати, - просит и растирает ладонями лицо. - И ложку тащи. Торт охота, - заявляет по детски. - Что празднуем-то хоть?
С подозрением изучаю его. И меньше всего он похож на человека, который знает. Что я его брату сегодня делала минет, пока тот за рулем по городу катался.
- Алиса, - Ник щелкает пальцами. - Чего зависла?
Абсолютно нормально разговаривает.
- Ты откуда так поздно? - хрипло спрашиваю и поворачиваю кран. Плещу водой на штопор, подхватываю бокал и ложки.
- С работы, - Ник зевает, я сажусь напротив. Он снимает с торта пластиковую скрипучую крышку и забирает у меня столовую ложку. Вонзает ее в шоколадный бисквит и несет ко рту, и на стол падают крошки. - М-м-м, - оценивает с набитым ртом. - Вкусно.
Смотрю на него и улыбаться не хочу, но губы сами растягиваются, и я повторяю за Николасом - отламываю ложкой торт и отправляю в рот.
Штопором он ловко выдергивает крышку из бутылки, она вылетает с громким хлопком. Ник разливает по бокалам Цвайгельт и поднимает свой.
- За нас, лапушка?
И когда я уже поддерживаю тост и делаю глоток терпкого вина…
- За эту ночь, - добавляет он, и залпом расправляется с вином. Большим пальцем вытирает влажные полные губы.
И пристально смотрит на меня.
- Что будет этой ночью? - сиплю. В горле першит, и я тоже пью, сразу залпом. Не рассчитав сил, брякаю стаканом об стол, в голову дает резко, и я чуть пошатываюсь на стуле.
И смотрю на Ника в ответ.
- Я ведь говорил уже, чтобы влюблен в тебя? - он по новой наполняет бокалы, протягивает мне мой. - И пусть ты мою машину расколотила. И пусть с моими старшими братьями целовалась. И пусть Виктору сегодня отсосала - плевать.
Этот переход к горячему такой резкий, и ни голос, ни взгляд его при этом не изменились ни капли, это сказано так буднично, словно я Виктору брелок для ключей в качестве сувенира привезла с отдыха, а не облизывала его член, и не стонала от возбуждения.
Опрокидываю в себя новую порциию вина.
Кровь приливает к щекам.
Сильнее качаюсь на гладком стальном стуле и упираюсь руками в стол.
- Лапушка, ты меня слушаешь? - Ник понижает голос до интимного шепота. Наклоняется ближе и широкой ладонью накрывает мою. - Расслабься. Ты не виновата.
- А кто виноват? - поднимаю голову. Встречаю его черный взгляд, и чувствую, как в голове все плывет. - Чего вам надо от меня? Зачем…так. Почему нельзя…кому-то одному, - говорю и сама не понимаю, что несу, они мне выбора не давали, напирали все трое, и у меня, как у жадины, разбежались глаза.
- У Арона травма молодости, - негромко рассказывает Ник, и перебирает мои пальцы. - В институте, на третьем курсе. Он влюблен был. В сокурсницу. Женился бы даже. И вот как-то сидели они в сауне, зимние праздники, все дела, студенты. Кто-то спьяну вызвал девочек. И приезжает она. Невеста его. В одних трусах к ним в зал заходит. А она еще такая…ангел на вид. Ну вот. Брат ее тода чуть не убил. Схватил голую, и из сауны выволок, на улицу, а зима ведь, там задний двор, чтобы из парилки - и в снег. И забор высокий. И народу вокруг нихрена - ори, не ори. И ночь еще, сочельник. Рождество скоро. Ну, так. Если бы подружки ее визг не подняли…да он сам бы запустил, пока не заморозилась, любил же.
Ник отпускает мою руку и снова разливает вино.
На этот раз пью медленно, в голове укладываю его рассказ, в мыслях рисую образ влюбленного Арона, и странно на этого циника сквозь розовые очки смотреть, да и не представляю я, как это - сильное чувство.
Мужчин у меня не было. Влюбленностей тоже. Но вот сейчас есть братья…
- Ты ему понравилась, - говорит Ник. Пьет вино и неотрывно смотрит на меня. - Арону. Такая юная. Такая красивая. Такая лапушка. Выеб*л бы тебя тогда, в сауне - отвалил бы. А теперь. Сломает тебя, больно будет, в нем же человеческого мало совсем осталось, он целыми днями с уголовниками общается, и это не бритые беззубые мужики в татухах. Это уважаемые в городе дяди. Со своими тайнами, черными делишками. Черной властью. Черными душонками. Вопрос - есть ли еще душа у моего брата. Или закончилась.
Николас говорит, и от его негромкого голоса не проходят мурашки, в приглушенном мягком свете его лицо кажется мне чем-то далеким, недосягаемым, я все глубже погружаюсь в семью Рождественских, и мне хочется узнавать их еще, ближе, а с другой стороны..
Это плохо закончится, чувствую.
Ежусь и мелкими глотками опустошаю бокал.
- Я ведь ничего ему не сделала, - облизываю горьковатые губы. - Твоему старшему брату. Если я ему нравлюсь, почему он тогда…
- Алиса, - Николас усмехается, - ты меня не слушаешь. Некоторым проще застрелиться, чем еще раз влюбиться. Любовь война, либо он тебя, либо ты, ты угроза. Тебе нужно, - говорит он. Серьезно. Отрывисто. - Отцу свадьбу сорвать. И валить подальше. Пока Арон во вкус не вошел. Останешься здесь - и в ногах ползать будешь, умолять будешь. Чтобы он тебя отпустил.
А он не отпустит.