Глава 33
Николас
Последний раз Арон таким злым был в тот самый день. Когда выставил невесту из сауны в мороз, а потом загнал обратно.
А потом приехал домой.
И всё здесь к херам разгромил.
Он и теперь. Прет в спальню и толкает стул, налетает на тумбу и сшибает светильник, хватает меня за рубашку и рывком поднимает с кровати.
Едва успеваю застегнуться. Я как любовник, которого в супружеской постели застукали.
- Какого черта, Николас, - Арон дергает камеру с моей груди, и ремешок врезается в шею, кожу обжигает, когда он сдирает его с меня. И мой рабочий инструмент швыряет об стену. - Здесь не твоя вонючая дыра, где ты свои сраные киношки клепаешь,Тарантино, бл*ть!
Треск пластика шумит в ушах. И слова. Студия в центре города - вонючая дыра. Фильмы, за которые я в прошлом году получил три награды на фестивалях - сраные киношки.
Вот так, парой фраз, он меня и мою работу опустил ниже плинтуса.
- Слышь ты, х*й в белом пальто, - толкаю его, и в глазах темнеет, кровь закипает в венах, бурлит, - кино у меня хреновое, зато ты, Арон, второй Плевако.
- Пошел ты, - сквозь зубы цедит он и поправляет пиджак. - Виктор, ключи дай.
Он смотрит мне за спину.
И я вспоминаю, оглядываюсь.
Она коленями стоит на постели. Отвернулась к стене. Растрепанные волосы закрывают плечи и грудь, вижу лишь ее профиль. Нос вздернут, губа закушена. Она вертит руками, и наручники тихо звякают.
И даже отсюда заметно. Красные полосы от браслетов на тонких запястьях.
- Подожди, Алиса. Не дергай, - хрипло просит ее Виктор и достает из кармана ключи. Отстегивает ее руки, и браслеты, со щелчком, раскрываются. Он сгребает с кровати теплое покрывало и набрасывает ей на плечи, кутает ее, как куклу. - Дрожишь, замерзла? Всё. Сейчас согреешься.
Наблюдаю за его заботой, и дыхание вырванивается, медленно, и то что в этой спальне пять минут назад было - оно похоже на сон.
А я этого не хотел. Я хотел ее лишь, и все, я ей квартиру свою предложил. И не привык к отказам, беру сам, без спроса, но при этом.
Любовью ведь я совсем не избалован.
В моем мире похоть и расчет правят, а по-настоящему нет ничего.
- Исчезните оба, - Арон делает шаг к кровати, и под ногой у него с хрустом доламывается моя камера. - За дверью ждите.
- Не устал, командир? - Виктор зеркально напротив стоит, их разделяют постель и Алиса. - Это твоя вина, Арон. Я говорил тебе, что не нужно. Пускать посторонних в наш дом.
- В том, что ты себя контролировать не умеешь и к девчонке в трусы лезешь, я виноват? - Арон наклоняется и поднимает с пола дубинку.
- Не давать ей прохода, Арон. Чтобы красотка папу прихватила и вещички, и убралась восвояси, - напоминает Виктор. - План гавно.
Усмехаюсь и собираю с ковра останки камеры.
Мы давно не пацаны, и можно не прятать сигареты от деда и матери, но есть традиции, хорошее воспитание, воскресный совет, есть мы трое - и мы, увы, худшие представители этой семьи.
И семья об этом не знает.
А она…
Смотрю на Алису.
Она все слышит. Сидит на кровати, потирает запястья, и тоже смотрит на меня.
И я понимаю, что ее беседа на повышенных не волнует. Мы с ней одни и те же фрагменты в голове крутим. Как она кричит и стонет в подушку, извивается на кровати, целуется с моим братом, вжимается в него голыми ягодицами и послушно тянется ко мне. И открывает рот.
Еще бы секунда, и я бы толкнулся в эти припухшие красные губы.
И она бы приняла.
Она хотела.
Сжимаю челюсть.
Алиса молчит.
И меня тоже болтать не тянет, что сегодня урок ей был за отказ. Поехала бы ко мне - я бы дракона с тремя головами нашел и к лапушке-принцессе в охрану приставил.
Она неправильно выбрала. И получила за это. Но какой из меня нахрен воспитатель, если я на ее тонкие руки в красных отметинах смотрю и впервые в жизни жалею, что меня зовут Николас Рождественский.
Уже тянусь к ней, но Виктор опережает.
- Ладно, - он наклоняется к Алисе. - Болит? Покажи мне, - берет ее за руки, и она ойкает.
- Да, болит, - подтверждает.
- Я за аптечкой, - кидаю камеру на пол, отряхиваюсь, возле двери оборачиваюсь, не сдержавшись.
Алиса в одеяле, на постели, вытянула вперед руки. Рядом мои старшие братья, оба наклонились к ней, и тихо обсуждают, что кожа содрана, и обработать надо.
Она кивает. Смотрит на Арона. На Виктора. Слегка поворачивает голову.
Встречаемся взглядами.
И я столбенею.
В полутьме ее глаза из голубых стали черными, и вместо блондинистой лапушки я сейчас вижу юную ведьму. Которая зажигает спичку.
Мы гореть уже начали.
А она по глотку, по капле, кровь из нас троих выпьет, лбами столкнет, в мысли взелет. И нашу семью разнесет к чертям.
Алиса
Всё болит. Ничего не помогает.
Я ничего и не пробовала пока, просто лежу. Вытягиваю руки перед собой. Кольца ссадин от наручников обработали зеленкой.
А про ягодицы я промолчала. Но их теперь огнем печет после той порки. Было больно-сладко. А сейчас пятая точка ноет, и я лежу на боку.
В комнате прибрались. Поставили лампу обратно, собрали расколотую камеру. И все сразу ушли, но ведь я знаю, мы в одном доме, нас разделяют лишь стены.
Щекой трусь о подушку и смотрю на часы.
Скоро утро, и надо будет ехать на учебу, но я как буду сидеть? Это выше моих сил.
Хочется мяса. Толстый кусочек на черный хлеб, и сверху веточку петрушки.
Облизываюсь. И стягиваю с себя одеяло. Осторожно встаю и трогаю шею, на коже после этих ненормальных поцелуев живого места нет, и я тоже, наверняка, Виктора отметинами украсила, как безумная целовалась, и остановиться не могла.
Прислушиваюсь к тишине спящего дома и медленно натягиваю джинсы, прямо так, без белья. Влезаю в футболочку, волосы завязываю узлом на макушке и тихонько приоткрываю дверь.
Вот как эти трое могут спать после такого?
Ах, да. Идеальные, суровые, трудоголики. И с утра рванут трудиться на благо, один снимать аморальные фильмы, второй ловить преступников, третий - всех защищать.
Крадусь по коридору и оглядываюсь, если Николас тогда не наврал, его комната тоже в мансарде, рядом с моей.
Громко урчит живот, и я вздрагиваю, босиком торопливо спускаюсь по лестнице. Возьму даже два кусочка мяса, и два ломтика хлеба, и сок.
На первом этаже в холле горит свет, его слабые полосы долетают в зону отдыха, тенью скольжу в арку.
С удовольствием хозяйничаю на кухне и делаю красивые бутерброды, наливаю апельсиновый сок в высокий стакан, и с тарелкой шпарю обратно.
Выхожу в коридор.
Совсем рядом что-то падает. Спотыкаюсь на ровном месте и с трудом удерживаю добычу в руках. Оглядываюсь по сторонам и щурюсь, эти бесчисленные аркие в полумраке коридора выглядят, как лабиринт.
А еще там поворот, кажется. Стою и жду, но ничего больше не слышно, удобнее перехватываю тарелку и иду на звук. Может, там Виктор, ему не спится.
Еще бы.
Я не против поговорить про невесту, да и вообще, у меня полно слов.
Сворачиваю за угол и тут же отшатываюсь от приоткрытой двери, расплескав на футболку сок. Из комнаты падает неяркий свет. И доносятся мужские голоса.
- Еще налить? - это спрашивает Ник. Это его голос, глубокий и чувственный, словно он всегда в объективе, для миллионов телезрителей говорит.
- Хватит, - напряженный ответ. А это папа. - Ты же не за этим меня разбудил. Не коньяк с тобой пить.
Сдвигаю брови и едва не делаю шаг вперед, поглядеть на странную парочку - папа и Ник.
- Не коньяк, Саша. Ты догадливый, - панибратски отвечает Николас моему отцу, и я останавливаюсь.
Опускаюсь на корточки и морщусь от боли в ягодицах. Ставлю на пол стакан, тарелку с бутербродами, держусь за стену и сдвигаюсь чуть ближе к приоткрытой двери.
Это кабинет. Или какая-то переговорная, может быть, та самая легендарная, где каждую неделю собираются все Рождественские на семейный совет.
Приглушенный свет, тяжелые зеленые шторы задернуты. Круглый стол, на нем графин. Два широких стакана рядом. Открытая шкатулка с папиными сигарами.
И они вдвоем, папа и Ник, сидят в мягких креслах, напротив друг друга.
- Говори, чего хотел Николас, - папа цедит коньяк, трет лицо. - И я пойду досыпать. У меня график работы жесткий. В отличие от тебя.
- Всем нравится попрекать меня тем, что я свободен, как ветер, - кивает Ник. Нюхает сигару, маленькими стальными кусачками неторопливо срезает кончик. И так же лениво замечает. - Но зарабатываю я при этом не меньше твоего, Саша.
- Николас, к делу, - папа дергается, и коньяк льется из стакана на его бордовую шелковую пижаму, - черт, - он отряхивается.
Качаю головой и беру бутерброд. Голод дикий, с жадностью откусываю кусочек.
- К делу, так к делу, - соглашается Ник.
Я жую.
- Свадьбы не будет, - говорит Ник, и его мерная болтовня набирает скорость, голос становится жестким. - Вариантов у тебя нет, Саша. Бери дочь, и давай, до свидания. Или, - он щклкает зажигалкой, - я сам тебя отсюда уберу.
Брызги слюны летят в разные стороны. Хватаю стакан с соком и большим глотком запиваю бутерброд. Закрываю рот ладошкой, не выпускаю возмущение и злость.
Он сам, пару часов назад, ходил за аптечкой, мазал мои руки зеленкой и спрашивал шепотом, не щиплет ли, и взгляд у него при этом был такой, что…
Поразительно.
Он сидит, выпускает изо рта густой дым, смотрит на моего папу и ждет.
- Мы с твоей матерью поженимся, Николас, - говорит папа и залпом доппивает коньяк. - И войну объявлять мне не нужно. Я к ней всегда готов.
Мысленно киваю на папин спокойный голос и кусаю бутерброд.
- Какие у тебя претензии? - продолжает папа. - Ко мне. Или, - он усмехается, - к моей дочери?
Ник молчит. Жую мясо и разглядываю его профиль, тень щетины и въерошенные каштановые волосы, его крупную фигуру в кресле, светлую рубашку, меня его неизменная нарочитая небрежность притягивает, против воли.
- Что сделала моя дочь? - папа брякает пустым стаканом об стол и поднимается. - Проблем с Алисой быть не должно.
- Проблемы с Алисой уже есть, - хрипло отзывается Ник, к губам подносит сигару.
Проблемы. Со мной. Когда они сами, целыми днями сводили меня с ума, все трое. А сегодня…тоже втроем, выясняли, что болит, не нужно ли мне в больницу.
И тут такое.
Свадьбу он запрещает. Ага. Папа взрослый мужчина, и отпор дать умеет, не то, что я, он все равно женится на Регине.
Резко встаю и хватаюсь за ягодицы, больно-то как. В кабинете висит пауза, я больше слушать ничего не желаю, подхватываю стакан и тарелку с пола.
Бутерброд шлепается на пол.
Этот чпокающий звук заглушает голос Ника:
- Мне нужно убрать ее подальше от братьев, понимаешь, Саша. Чтобы только я. Вы все мне мешаете.
- Понимаю, - бесстрастно отвечает папа.
Машинально поднимаю разлетевшуюся по паркету петрушку.
- Мне светит повышение по службе, - говорит папа. - И открываются очень приятные перспективы. Поэтому да. Скандалы мне не с руки. Я враждовать не хочу, Николас. Я хочу жениться. И если моя дочь в нашей семье лишняя…вопрос с ней я улажу. К концу недели.