Глава двадцатая: Сложный

Я меряю шагами коридор перед ванной, и делаю то, чего не делал никогда за тридцать шесть лет — грызу ноготь указательного пальца. Противно, с хрустом, откусываю прямо «с мясом», потому что еще пара секунд — и меня разорвет от нетерпения.

Мы вернулись из Парижа в конец ноября, несколько недель назад. Пробыли в самом романтичном городе мира полтора месяца только потому, что в наше время существуют чартеры, благодаря которым я раз в неделю мотался в Петербург, за сутки делал кучу дел и возвращался к Юле.

Сначала было очень тяжело: я в одиночку тащил на буксире машину без колес, без руля, привязанную к титановым сваям. Изо дня в день всю первую неделю. Таскал Юлю по выставкам, ресторанам, водил гулять, брал за руку и терпел, когда она не пыталась сжать пальцы в ответ.

Если бы я перестал все это делать, я бы улетел к другой женщине, потому что она сидела во мне, словно отравленный шип и начинала болеть, как только я забывался и позволял себе дышать полной грудью.

Но потом как-то все начало налаживаться.

Юля перестала шарахаться, когда я, пытаясь согреть ее от ветра, приобнимал за плечи, начала изредка улыбаться — и наш первый в этом втором медовом месяце секс случился по ее инициативе и был приятным для нас обоих.

Мы оба начали подкладывать дрова под котел наших отношений.

И вот, в середине декабря, я стою и жду, пока Юлька выйдет из ванной и покажет мне заветный тест с полосками. Потому что у нее задержка две недели, и мы оба до чертиков боимся, что все это может быть лишь нашим одним на двоих сном.

Дверь открывается. Я стою спиной и не могу видеть лица жены, но знаю, что оно мне не понравится. Если бы «все получилось», Юля уже висела бы на мне, оглушая криками весь дом. Она бы точно не множила тишину тягостным молчанием, и я снова вспоминаю, что главный рулевой нашей жизни, и на мне лежит ответственность за все. Даже за еще непролитые слезы женщины, которой я когда-то поклялся в вечной любви.

Я пытаюсь обнять ее, но Юля, вдавив подбородок в грудь, отстраняется от меня. Грубо, истерично бьет по моим рукам, мотает головой и убегает в спальню, закрывшись на защелку.

Хочется уйти — но куда?

И в голове зудит мысль, что Юлю в таком состоянии лучше одну не оставлять.

Поэтому я сижу на кухне и курю, первый раз в жизни начихав на то, что жена не любит, когда у нас накурено. И даже не включаю вытяжку, потому что абсолютно по хую, будет ли скандал. Скорее всего, нет.

Через несколько дней все возвращается на круги своя: сухие разговоры о работе, раздельные кровати, отсутствие общих тем для разговора по душам. Хотя, на этот раз все же что-то меняется: мне больше не хочется притрагиваться к Юле. Когда она, проходя рядом, случайно задевает меня рукой, я совсем ничего не чувствую.

Даже не помню, что становится катализатором, но наверняка какая-то мелочь, когда я за совершенно будничными делами без повода вдруг говорю:

— Юля, давай разведемся.

Она долго молчит, и я начинаю сомневаться, действительно ли сказал это вслух, но когда обираюсь повторить, Юля, внезапно сухим и жестким тоном, отвечает:

— Нет. Я хочу попробовать еще раз.

— Попробовать что? — не понимаю я. Хоть глаза протирай, потому что вот эта женщина напротив — не моя Юля. Это сухая тридцати трех летняя женщина, все еще очень красивая, но совершенно мертвая внутри. Кто угодно, но не моя Юлька.

— Попробовать завести ребенка, — отвечает она и как ни в чем не бывало снова опускает взгляд в толстый глянцевый журнал.

Меня укрывает. Так сильно, как не укрывало никогда за последнее время. Наверное, Париж немного подлатал мои раны, и я отучился реагировать на внутреннюю боль. Внутри как ком, который взрывается ядерным грибом, тычет в подбородок разрушительным столбом света, и я просто закрываю глаза, потому что на мгновение слепну.

Я не хочу детей от Юли.

Меня эта мысль просто раскалывает надвое, потому что я — ее муж, я должен быть с ней, но мысль о том, что буду просто «подходящим для зачатия самцом» меня почему-то выкашивает. Как будто пугало, из которого вынули поддерживающий шемь, и меня вот-вот порвет на лоскуты.

— Юля, я не… — Сглатываю противную горечь, потому что не знаю, как произнести это вслух, как сказать женщине, что мне противна мысль о наших прикосновениях, а она зачем-то говорит о детях. — Ты думаешь, у нас все хорошо и нам стоит заводить детей?

— Несколько дней назад ты задал бы тот же вопрос?

Она делает вид, что статья намного увлекательнее разговора о нашем будущем, и я поддаюсь импульсу — выбиваю проклятый журнал у нее из рук. Жена вздыхает, закладывает ногу на ногу и застывает с каменным выражением лица.

— Несколько дней назад у нас все было иначе.

— Жаль, если тебе так показалось.

— Юля, хватит корчить из себя стерву. Ты в этом хороша, но, ради бога, хотя бы не со мной.

Жена поднимает взгляд — и я вижу в темных глазах такой приступ ненависти, что невольно забываю все, о чем хотел сказать. Вот сейчас я снова виноват, и даже сильнее, чем раньше, потому что раньше меня «награждали» просто безразличием, а сейчас мысленно линчуют. Если бы мысли были материальны, даже не хочу представлять, что бы со мной случилось за несколько секунд.

Она внезапно встает — совершенно ровная, механическая конструкция с четкими выверенными движениями — уходит и возвращается со своим телефоном в руках, который безразлично бросает мне на колени. Я догадываюсь, что там, но все равно включаю телефон — всегда ругал Юлю, что она брезгует паролями — и с экрана на меня смотрим моя спящая рожа. С фотографии.

— Дело в ней, да? — Юля спокойно поднимает журнал, усаживается на прежнее место и, открыв глянец наугад, снова теряется в нем взглядом. — Ты решил вспомнить молодость?

— Я решил вспомнить, что у меня есть член, — так же зло огрызаюсь я. Бросаю телефон рядом с ней на диван, встаю, но руки предательски дрожат, когда прочесываю пятерней волосы. — Иногда, чтобы спасти утопающего, одного спасателя недостаточно. Хочешь тонуть в своем горе, Юля? Твое право и твой выбор. А я хочу каплю счастья, а не подобие жизни в обрамлении гробовой обивки.

И первый раз жизни сбегаю не из дома — сбегаю от брака, от отношений, в которых уже давно исполняю роль несчастной рыбешки в лапах каракатицы. Я честно старался, изо всех сил. Возможно, наделал кучу ошибок, сгоряча наломал дров, но никогда не опускал руки. До сегодняшнего дня.

Во мне нет обиды на официантку. Блядь, да если копнуть глубже и не врать хотя бы самому себе, я же нарочно с ней связался, я наследил везде, где только можно, сделал все, чтобы правда о моей интрижке не просто всплыла на поверхность, а превратилась в огромное пятно нефти, которое невозможно не заметить. Меня мучила совесть, что я связался с малолеткой не потому что изменил жене, а потому что тупо использовал соплячку, чтобы в последний раз поджечь костер семейной жизни. И поджег, только вместо красивого яркого пламени получилась секундная вспышка и гора остывших за секунды уродливых головешек.

Я сажусь за руль, достаю припрятанную фляжку с настоящим кубинским ромом и хлещу из горла. Пока острый, как бритва алкоголь не заставляет закашляться.

Сегодня четверг, на часах начало седьмого, и я без зазрения совести еду к зданию редакции «VOS». Звоню Жене несколько раз подряд, но она не отвечает. Хочу ее увидеть. Сгрести в охапку, поцеловать, сказать, что мы не просто так постоянно сталкиваемся в этой огромном городе, не просто так выбираем одни и те же места, любим одинаковую музыку и слышим друг друга даже когда молчим.

Паркуюсь, как мудак.

Выхожу из машины.

И Женя спускается по ступенькам мне навстречу, как маленькая, вприпрыжку. Не в строгом костюме и не в строгом платье. В ботинках на несуразной высокой подошве, джинсах и молодежном пальто убийственного ярко-красного цвета. Улыбается, даже не смотрит под ноги — просто набирающий высоту малютка-истребитель.

Но… что-то не так.

Потому что она смотрит не на меня, а намного левее — и я поворачиваю голову, чтобы отследить траекторию счастливого взгляда. Она смотрит на вот этого мужика, который подпирает задницей черный автомобиль и выразительно постукивает пальцем по циферблату часов. Женя буквально падает на него, обнимает за шею — и звонкий «чмок» на минуту лишает меня слуха и дыхания. Я слышу только сбитое и счастливое «Мой вредный мужчина…» и ретируюсь за пределы арены фонарного света.

Это о нем ты рассказывала, Женя? Из-за него плакала, а теперь улыбаешься?

Я не хочу смотреть, как они улыбаются друг другу, как он помогает ей сесть в машину, как увозит в ту жизнь, где воспоминания обо мне — просто рваные афиши на бетонных колоннах.

Не знаю, где и как проведу эту ночь, потому что единственный человек, с которым я хотел быть, уже «чья-то чужая».