Глава тридцатая: Холостяк

В конце марта мы, наконец, выбираемся за город, потому что после совершенно сумасшедшего февраля с метелями и бесконечными снегами погода решает сжалиться и дарит долгожданное тепло.

У Жени день рождения, ей — тридцать один, и мы решили, что проведем его в семейном кругу, с шашлыком, хорошим вином и на свежем воздухе. Я лично проверяю, чтобы моя болезненная МДЖ одела теплый свитер с высоким воротом и толстые носки. Специально для нее вожу в машине привезенное из страны гор и гордых горцев овчинное покрывало. Слежу, чтобы она нормально ела, не пропускала назначенные врачом витамины и болела хотя бы не так часто, как она это делает обычно.

Мы почти два месяца живем под одной крышей, у нее в квартире, хоть Женя уже начала присматривать другое жилье и пошла на курсы вождения. Она все так же убивается на работе и иногда пропадает в редакции до поздней ночи.

Мне с ней комфортно: моя одежда в порядке, всегда есть чистые наглаженные рубашки, и я начал привыкать к тому, что носки сами оказываются в стирке, хоть первое время впадал в ступор от того, что обо мне так самоотверженно заботятся. А еще Женя хорошо готовит и делает это с улыбкой и удовольствием, без криков, что она тоже устает на работе и не обязана тратить на меня время своего заслуженного отдыха.

Я даже задумываюсь о том, чтобы предложить ей бросить работу и заниматься чем-то, что ей по душе, но дома. Все же женщина без любимого занятия начинает тупеть, и я прекрасно это вижу на примере Светки, которая продолжает ебать мне мозги, и которую изредка поебываю я. Просто чтобы быть в тонусе и потому что она не против, думая, что раз я трахаю ее раз в неделю, то мы все еще «в отношениях». Меня это устраивает, и я поддерживаю иллюзию, оплачивая съемную квартиру и другие Светкины прихоти.

Когда-нибудь я точно пошлю Светку, но пока пусть идет как идет.

У меня есть обязательства перед Женей, и я честно их выполняю. Я — ее мужчина, я — все, что она складывает в смысл этого слова. Забочусь о ней, дарю цветы, конфеты и прочую романтическую лабудень, вечером лично провожу ей дополнительные уроки вождения, а ночью затрахиваю до состояния, когда она просто за секунды вырубается у меня под подмышкой.

— Артем, — мать выбирает момент, когда Женя уносится в дом за посудой, и пододвигается для разговора тет-а-тет. — Женя сегодня такая бледная.

— Ма, да она всегда бледная, у нее хронический пониженный гемоглобин и вообще она почти альбинос.

— Может быть, нужно показаться еще врачам…

Я выразительно хмурюсь, и мама покорно поджимает губы. Правда, всего на минуту, потому что снова заводит свое.

— Если вы планируете ребенка, Тёма, то ты должен присматривать за Женечкой. Она такая слабенькая и маленькая.

У меня никогда не было проблем с тем, что моя мать не принимала моих женщин. Никто никогда не указывал мне, с кем мне быть, не устраивал смотр невест, не проводил мои подругам проверку на вшивость. Но факт: Женя единственная женщина, которая безусловно и во всем нравится моей матери. Я даже уверен, что она влюбилась в нее в тот момент, когда я впервые привел Женю к нам в гости, и Маленькая Женщина вместо того, чтобы показать себя королевой, испуганно и стеснительно спряталась мне за спину. После этого они стали дружны и, хоть думают, что я не в курсе, начали созваниваться у меня за спиной. Так скоро до совместных покупок дойдет.

— Я присматриваю за ней, мам, — немного жестче говорю я. Потому что куда уж больше, если дошло до того, что я заставляю Женю каждое утро мерять температуру и даже примерно выучил ее крайне неровный цикл. — Не надо учить меня быть хорошистом — бесполезно, ты же знаешь.

— Я хочу внуков, — заявляет мать. — А Женя будет хорошей матерью, и она так тебя любит.

Женя как раз спускается по крыльцу с огромной стопкой тарелок и я, беззвучно матерясь сквозь зубы, иду ей навстречу, чтобы избавить от тяжести.

— Ты хоть иногда будешь думать головой, женщина?

— Я просто…

Женя запинается, на мгновение прикрывает глаза и прижимается лбом к моему плечу. Я перехватываю посуду одной рукой, второй щупая ее лоб. Температуры как будто нет, но она и правда какая-то слишком бледная.

— Я в порядке, Тём, — улыбается она, перехватывая мою руку за запястье, чтобы прижаться к ладони губами. — Вчера устала в редакции. Так тяжело работать, когда главный редактор сперва говорит, что ему по душе моя концепция, а когда все готово, орет: «Кто дал вам добро на вот ЭТО, Левитская!»

— Слушай, красавица моя, может ты свалишь уже со своей работы? — Я правда злюсь. Мы вроде как пытаемся сделать ребенка, а она все время на нервах и с недосыпом. — Я хорошо зарабатываю, нам хватит. И ты всегда можешь фрилансить.

Женя делает такое счастливое лицо, что я невольно отступаю на шаг и, не дожидаясь ответа, тащу посуду к столу. Всегда есть грань, за которую я уже давно не пускаю ни одну женщину. Грань между «я» и «мы». Там, где я, нет места ни одной женщине. Это моя хижина в горах, мой несгораемый сейф в швейцарском банке, мой офшор, куда со своими порядками не влезет ни одна женщина. И Женя — не исключение. Не потому что она плохая, нет — она почти полностью соответствует моему идеалу женщины «для жизни» при условии, что я не буду псом на цепи. Просто в мой офшор не влезет никто и никогда. Это — мое правило, мое кредо. Надеюсь, что со временем Женя немного остынет, наберется женской мудрости и мы…

— Тём… — мне в спину сдавленно выдыхает она, когда в нашу сторону несется поток ветра, только что пролетевший над мангалом, где жарятся большие куски говяжьей печени. Мать придумала, что Жене нужно поднимать гемоглобин, а я не хотел спорить. — У меня… голова кружится…

Я ставлю проклятые тарелки прямо в траву, поворачиваюсь — и Женя чуть не падает мне в руки. На лбу мгновенно проступают капельки пота, хоть на улице едва наберется пятнадцать градусов.

— Что такое, малыш? Плохо? Что болит?

Она как-то отчаянно мотает головой, пытается выдохнуть — и в мгновение ока пружинит на ноги. Спотыкаясь, чуть не падая, отбрасывая мою руку, бежит по ступенькам вверх. Громко хлопает входная дверь, я снова ругаюсь и тут же слышу материнское взволнованное:

— Что с Женечкой, Тёма?

— С хера ли мне знать?! — ору я. — Сказала, что голова кружится. — Я принюхиваюсь и, честно говоря, хоть и люблю свежую печень, сейчас ею пахнет дольно сильно. Правда, на мой вкус очень аппетитно.

Мать замечает мое беспокойство, сначала виновато кривит губы, а потом делает огромные глаза.

— Тём, Тёма! — Она дергает меня за рукав толстовки. — Меня от запаха печенки наружу выворачивало, когда я с тобой ходила! Тём, может…

Я не дослушиваю, через ступеньку бегу по лестнице вверх, к ванной. Дверь приоткрыта, и я вхожу без предупреждения. Женю беспощадно рвет над унитазом, и я спокойно, без брезгливости, собираю ее волосы, придерживая их на затылке.

— Малыш, кажется, мы справились, — говорю с довольной ухмылкой.

Она, стараясь не поворачиваться ко мне лицом, тянется к крану с водой, долго умывается, а потом с самым несчастным видом говорит:

— Нет, не справились. У меня утром… начались женские дни.

Она дает трахать себя во всех мыслимых и немыслимых позах, но не может назвать месячные — месячными.

Блядь, я реально не знаю, насколько меня еще хватит.

Я помогаю Жене встать, придерживаю ее за локоть и плечи, словно слепую направляю в сторону комнаты, где она устало, словно проделала долгий подъем в гору, забирается на кровать, сворачиваясь калачиком. Предыдущие «холостые» разы она хотя бы плакала, а сейчас даже не всхлипывает, только мелко дрожит. И что с ней такой делать — еще одна неприятная загадка, от которой муторно на душе. Хорошо, что Женя сама ничего не говорит и даже не шевелится, пока снимаю с нее обувь и накрываю пледом.

— Постарайся… — Хочу сказать «не переживать так сильно», но почему-то говорю совсем другое, сухое и почти официальное: — … уснуть. Сон лечит.

— Спасибо, — хрипло отзывается она, и я быстро выхожу из комнаты, прикрыв за собой дверь до спасительного щелчка.

Не знаю, могут ли эти вещи быть между собой связаны, но я всегда считал, что с моими товарищами все в полном порядке, и последний профилактический медосмотр год назад даже документально это подтвердил. Я был уверен, что все получится с «первого выстрела», но не получилось даже с сотого. Понятно, что дело не во мне, а в постоянных Жениных болячках и ее слабом здоровье, но все равно противно чувствовать себя неполноценным.

А хуже всего то, что хорошее настроение падает до отметки минус и даже ниже, с энтузиазмом пробивая дно. Она хорошая и беспроблемная, и, если чуть-чуть подправить косяки — будет идеальной спутницей жизни. Но если представить немного наперед… Хочу ли я всю жизнь быть рядом с женщиной, чьи эмоции для меня слишком прямолинейны, открыты и заходят гораздо дальше, куда я могу их подпустить? Со Светкой все просто, как с собакой Павлова: есть стимул — есть совершенно предсказуемая реакция. И не нужно корчить из себя добрячка и романтика. Если она перегибает палку — я включаю игнор, и через пару дней она уже шелковая. Если начинает качать права — я посылаю ее на хуй и перестаю оплачивать прихоти, и, опять же, пары дне достаточно, чтобы Света вспомнила, что она такое в моей жизни.

С Женей так не получится. Она влюблена в меня по уши, искренна в своих попытках сделать мою жизнь приятной и с ней классно в постели, потому что любая влюбленная женщина даст фору даже самой топовой проститутке. Но я знаю этих МДЖ: она захочет большего. Она уже хочет большего, но ждет удобного случая, чтобы защелкнуть на мне наручники. Не со зла и без коварного умысла — она вся как на ладони, совершенно открытая в своих эмоциях и потребностях. Но ей нужен хороший «плохиш», а я просто плохиш, и ничего романтического во мне нет и не будет. Через пару лет совместной жизни она успокоится, пустит в меня корни и уже не будет молча проглатывать рассказы о работе и бывших, которым я оказываю исключительно благотворительную помощь. Через пару лет совместной жизни МДЖ превратится в Светку. Умную и с хорошим доходом, не требующую подарков, но все же — истеричную крикливую Светку. Она не станет терпеть игноры, и я уже не откуплюсь дорогими подарками.

Что если все идет так, как должно быть? Никаких детей, никакой серьезной связи между нами. Я ведь не собирался становится отцом, я вообще хотел на хрен перекрыть этот вентиль и собирался сделать это как только Женя залетит. Так может…

— Ну что там? — стоя внизу около лестницы, громким шепотом спрашивает мать.

— Ничего, просто у Жени болит голова.

— Точно?

Я быстро спускаюсь и прохожу мимо.

Наверное, зря я все это затеял. Понятия не имею, как проведу здесь все выходные. О чем только думал? Это же моя холостяцкая берлога, я же тут всегда один и только пару раз привозил сюда Женю. А теперь, получается, прогнулся как-то почти до самого основания. И вместо того, чтобы хорошо проводить выходные, должен отыгрывать роль расстроенного мужика.

Хоть я правда расстроен. Скорее просто пиздец, как зол на самого себя.

Я не должен был позволять этому заходить так далеко.