Глава тридцать первая: Одиночка

Нет ничего удивительного в том, что Артем без возражений соглашается отменить наши выходные и вернуться в столицу.

Я провожу в постели почти весь день, чувствуя себя куриной тушкой на вертеле: все горит и болит, ноги дрожат, бросает то в жар, то в холод. В первые дни месячных у меня всегда ужасное состояние, но сегодня особенно плохо. Наверное, потому что видела лицо Артема, хоть пыталась не смотреть. Видела, как он сморщился, словно от удара под ребра, видела, как раздраженно прикрыл глаза, когда я сказала, что у нас снова ничего не получилось. Каким бы страусом я не прикидывалась, я все равно слишком многое замечаю.

Мы быстро собираем вещи и через полчаса уже на трассе. Отец Артема на этот раз сидит рядом с ним, а мы с его матерью — сзади. Она чудесная женщина, добрая и умная, и всю дорогу пытается как-то расшевелить мою ступор, но у меня больше нет сил даже на улыбку из благодарности. Я словно срезанный лист алоэ, который забыли в холодильнике: сморщенная, сухая и бесполезная, и меня не реанимировать парой удачных шуток.

Артем привозит меня домой, следит, чтобы я приняла душ, выпила обезболивающие и легла в постель. Мы не говорим о еще одном фиаско, мы делаем вид, что ничего не произошло, а у меня просто очередное недомогание, над которыми Артем постоянно подшучивает.

— Мне нужно к родителям, — говорит он, укрывая меня вторым одеялом, потому что под одним меня до сих пор безбожно трясет. — Мать распереживалась… Останусь у них на ночь.

Я не хочу, чтобы он уходил. Он очень мне нужен, именно сегодня, когда во мне больше нет веры в саму себя. Мне нужно, чтобы Артем держал меня за руку, говорил, что у нас все хорошо, по-прежнему есть «мы» и мы со всем справимся. Мне не нужна жалость и слова утешения, я просто из последних сил тяну руку из трясины отчаяния и беззвучно кричу: «Пожалуйста, не дай мне захлебнуться, ты так сильно мне нужен, не бросай меня, не отворачивайся, я буду с тобой в любой беде, но сейчас мне ни за что не справиться одной!»

— Может быть… — Я не могу справиться с комом в горле.

— Тебе нужно успокоиться, — словно зная, о чем я хочу попросить, говорит Артем.

Пока обувается в прихожей, я нахожу силы выбраться из постели и, как лихорадочная, иду к нему на цыпочках. Успеваю схватить за локоть сразу двумя руками, прижимаюсь к спине вся сразу.

— Не уходи, пожалуйста… Я… мне больно в этой тишине.

— Жень, прекрати. — Голос моего Артема, но он бьет наотмашь, поперек, до кровоточащего пореза внутри. — Мне тоже вся эта херня не в радость.

— Мы справимся, если будем вместе, — шепотом говорю я. Во рту вкус крови — не фантомный, настоящий, соленый до жажды.

Артем не поворачивается, только спокойно высвобождает руку из моих судорожно сжатых пальцев.

— Выспись, дурочка, и не придумывай себе черти что.

Я снова провожу бессонную ночь и не разваливаюсь на куски только потому, что во мне еще есть то, что крепче клея — вера в нас.

Он приезжает в понедельник после работы, и я готова забыть несколько дней тишины, потому что мы снова вместе, в моей квартире снова пахнет зеленым мятным чаем, и я принадлежу своему мужчине. Мне ничего не нужно, я со всем справлюсь, если будем «мы» и, если для нас ничего не потеряно.

Все идет, как обычно.

И не так, как обычно.

Артем делает те же вещи, но у него снова звонит телефон, и он снова сутками пропадает на работе. Неделю, другую: мы есть, но это словно химера, насмешка над тем, что было раньше. Невозможно объяснить это словами, нельзя ткнуть во что-то пальцем и сказать: «Эта деталь вышла из строя, мы ее заменим — и снова все будет хорошо». Есть только все увеличивающееся чувство тревоги и тоски, потому что я все еще в той трясине, а чудесное спасение оказалось лишь сном. Я спрашиваю, все ли у нас хорошо, Артем всегда отвечает «Да, малыш», но спокойствия это не приносит.

Я не верю себе? Я не верю ему?

Все ломается в очередные выходные, когда Артем говорит, что по работе должен уехать до понедельника. Я снова молча реву, провожая его улыбкой и словами:

— Мне все время тебя мало, возвращайся, пожалуйста, поскорее. И напиши, как доберешься.

Он не пишет: ни через час, ни вечером, ни на следующий день. Пора б уже привыкнуть к тому, что Артем терпеть не может, когда его контролируют и не накручивать себя, потому что молчит просто из желания защитить личное пространство, но мне все равно плохо. Так же плохо, как и во все предыдущие разы, когда он был где-то бесконечно далеко, словно в другой галактике, и у нас просто не существовало физических форм связи.

И в моей голове снова те фотографии и та женщина. Она — раковая опухоль у меня на сердце, постоянно там и постоянно болит, впрыскивая в кровь яд сомнения. Мне нужно просто спросить его об этом. А если он в самом деле все это время был с нами обеими?

Я не знаю, как буду жить.

Артем возвращается не в понедельник, а только в среду. Злой и какой-то раздраженный, отмахивается, когда я пытаюсь спросить, что случилось и чем могу помочь. Говорит, что не голоден. Становится возле окна, пока я пытаюсь найти подходящие слова, чтобы начать неудобный разговор. Все потому, что в последнее время мы почти перестали разговаривать, кто-то должен прорвать плотину, за которой нагромоздилось недопонимание, невысказанные обиды и укоры.

Все будет хорошо, надо только…

— Жень, нам нужно сделать паузу, — опережает меня Артем.

— Что? — переспрашиваю я.

— Нам нужно немного отдохнуть друг от друга, пару недель побыть на расстоянии.

— Мне не нужно! — выпаливаю в ответ. Слишком громко и как-то надрывно, словно не успеваю проглотить гранату, и она разрывает голосовые связки. — Артем, я не понимаю. Уже совсем ничего не понимаю. Что происходит?

«И почему ты не повернешься ко мне лицом?»

— Жень, я… Просто хочу побыть один.

Я пытаюсь отыскать ошибку. Смотрю на стремительно истекающее время на таймере огромной ядерной бомбы, которая вот-вот разрушит все до основания, и отчаянно хватаюсь за последние секунды, чтобы исправить расчеты, увидеть погрешность. Господи, я в таком отчаянии, что готова достать жвачку и залепить ею проклятый счетчик, лишь бы и дальше быть в неведении.

Что сказать мужчине, когда он говорит, что хочет побыть один, но отчаянно не хочешь его отпускать? Я иду к нему, поднимаю руки, чтобы притронуться — и вдруг вспоминаю, как Артем «отцепился» от меня в прошлый раз. Как будто я какой-то паразит, клещ на его безупречной одежде. И руки сами собой падают вдоль тела, словно пустые рукава.

— Скажи, что не так — и мы все исправим. — Мне так больно говорить своим кровоточащим горлом, но если я буду молчать сейчас — потом будет поздно! — Я же знаю, что ты мой мужчина, мне другой не нужен. Никто. Только ты.

Артем резко поворачивается, трет ладонью лицо и снова отходит, как будто одна моя близость отравляет ему жизнь.

— Ты меня душишь, Женя! — Зло, снова наотмашь, снова до внутренностей.

И на этот раз во мне нет сил держаться: я просто плачу, реву навзрыд и что-то все время говорю, говорю… В который раз тысячу слов о любви, о нас, о будущем.

— Тебя слишком много в моей жизни, Жень. Ты везде. А мне везде не нужно. Мне не нужно тихое семейное счастье, я — холостяк. Прости.

Я почти не вижу его лицо за слезами. Понимаю, что больше и не увижу, пытаюсь вытереть соль, но ее становится только больше.

— У нас не получается, сама видишь.

— Я люблю тебя, Артем…

Мне плевать на женскую гордость, на силу, на самодостаточность. На все плевать! Я знаю, что меня просто не будет, когда за ним закроется дверь. Я рассыплюсь на атомы, превращусь в лужу слез, но он все равно не вернется, не ответит ни на одно мое сообщение, не напишет и не позвонит сам. Он просто уйдет, потому что вычеркнул меня из своей жизни. У меня больше не будет шанса сказать ему, что я готова на все, лишь бы он передумал, дал нам еще хотя бы один день.

— Не отворачивайся от меня. — Как же больно. Невыносимо. Сердце пульсирует рваным ритмом. — Я буду лучшей для тебя, обещаю… Стану всем. Только… не уходи…

Но он уже не слышит, потому что стоит за порогом входной двери и холодно, сухо, стреляет в меня последним:

— Прощай, малыш.

В тишине пустой квартиры я медленно умираю в полном одиночестве.

На какое-то время моя реальность глохнет, превращается в вакуум, где нет ничего, даже меня, потому что куда бы я ни посмотрела — все расплывается, теряет четкие контуры, становится бесцветной мешаниной. Я изо всех сил пробую себя собрать по кусочкам, по маленьким осколкам хотя бы того, что еще не до конца сломано, но ничего не получается.

Последние месяцы жизни проносятся перед глазами каким-то непонятным немым кино. Я хочу понять, разобраться, где именно сделала ошибку, из-за которой все пошло не так — и мы с Артемом оказались здесь — в точке, где все закончилось. Я правда стараюсь, потому что спустя несколько часов безумной тишины мне нужно ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы выжить. И я хватаюсь за надежду. Она такая же слабая и колченогая, как и я, но это лучше, чем прямо сейчас, в эту секунду, осознать, что все — больше не будет никаких «мы», больше не будет «нас» — и я снова вернусь в жизнь, где в моей квартире будет душно от тишины.

Так проходит первый день: я скитаюсь по квартире, пытаюсь заставить себя съесть хоть что-нибудь, но от запаха еды тошнит и выкручивает. Мое тело не хочет ничего, даже лежать, свернувшись калачиком, становится невыносимо больно.

Я знаю, что Артем не позвонит и не напишет, но все равно жду: все время нахожу взглядом телефон, проверяю, нет ли от него сообщений, хоть светодиод предательски темен. Я продолжаю верить в то, что осознаю, как самообман. Иррациональное нелогичное поведение, и мне противно от себя самой, но я ничего не могу поделать: если отпущу последнюю соломинку, просто пойду ко дну, и мысль о том, что в пустоте и тишине, где у меня ничего уже не будет болеть, кажется невыносимо приятной.

Впервые за много лет звоню на работу и вру, что простудилась. Прошу дать мне пару дней отдыха, чтобы я снова была в обойме. Плевать, что кашель в трубку не очень убедителен, я просто не хочу выбираться из-под обвала своей рухнувшей жизни.

На третий день после ухода Артема умирает даже надежда. Я все еще срываюсь на каждый сигнал телефона, с восторгом маленькой девочки, получающей в подарок предел детских мечтаний, смотрю на экран телефона — и каждый раз падаю, срываюсь с обрыва в глубокое ущелье. Ломаюсь вся, до последней кости, но каким-то чудом собираю себя и снова взбираюсь вверх без страховки.

Но, в конце концов, приходит время перестать прятаться от мира. Я смотр в зеркало на свои впавшие глаза и провалах темных кругов, искусанные губы и щеки, которые провалились до выразительных уродливых теней. Кажется, я почти ничего не ела три дня. И от мыслей о том, что нужно затолкать в себя хоть кусочек пищи, начинает кружиться голова. Даже макияж не особо скрадывает мое состояние. Я знаю, что на работе поползут слухи, но понятия не имею, что на них отвечать. Все знают, что у стервы Левитской появился мужчина, который забирает ее с работы, дарит цветы и смотрит на нее из фоторамки на рабочем столе. Поэтому, когда приезжаю в редакцию, мне кажется, что все, даже студенты и клерки самого низшего звена уже в курсе, что теперь и я — брошенка. Слово, которым Тася называет женщин на своих тренингах. Слово, которым она теперь будет называть меня.

Я ныряю в работу. Пытаюсь погрузиться в бесконечные статьи, наработки, кипы папок, которые скопились на столе за дни моего отсутствия. Раньше мое тщеславие сплясало бы джигу на том факте, что всего за два дня вся работа журнала почти встала, потому что из обоймы выпала самая важная делать — я. Но сейчас мне приходится силой сосредотачиваться даже на том, что раньше сделала бы одной рукой, не задумываясь и не подключая основной потенциал.

Мне кажется, что все шепчутся только обо мне.

Но все шепчутся о том, что скоро «VOS» сольется с какой-то другой редакцией — и грядут большие перемены.

Время до выходных проходит так медленно, что я чувствую себя постаревшей лет на десять.

В воскресенье приезжает сестра: силой заставляет меня одеться и вытаскивает в парк, потому что на улице хороший теплый день. Апрель, словно в насмешку, слишком солнечный для моей душевной боли.

— Можешь ничего не говорить, — бросает Тася, беря меня под руку, пока мы идем по дорожке уже начавшего зеленеть парка. — Тёмочка уже неделю приезжает за своей красавицей. Даже, сука, не скрывается!

Тася смеется, а меня снова за секунды расшатывает. Саркофаг над моим внутренним Чернобылем, который я еле-еле соорудила, снова лопается словно яичная скорлупа. Ноги подкашиваются, но я продолжаю идти, словно вдруг раздвоилась, и там, сзади, осталась единственная живая часть меня.

— Они снова вместе? — глухо спрашиваю я. Мне так больно, что не болит уже нигде.

— Что значит «снова»? — фыркает сестра. — Я тебе говорила, что там ничего и не заканчивалось. Но я же тебе враг, а Тёмочка — ангелок. Зачем верить родной сестре, если мужик сказал, что ничего нет. Женька, он тебе голову морочил все это время. Был с тобой и потрахивал другую бабу. Слушай, ну они у меня на курсе все откровенны, как грешники на исповеди. Скажи спасибо, что я не пересказываю все ее откровения.

— Она врет.

— Да перестань ты быть слепой! — Тася берет меня за плечи и трясет что есть силы, пока я не начинаю просить остановиться. — Женя, хватит! Ты вляпалась в хуевого мужика. В самого хуевого из всех, которого можно представить. Ты никогда не была любимой и единственной. Ты была просто удобной альтернативой другой бабе.

Стаканчик вываливается из моих рук, потому что прилетевший сквозняк почему-то оглушительно пахнет мятным зеленым чаем.

Все, во что я верила, оказалось обманом размером со Вселенную.

И я снова приземляюсь на острые шипы обмана. На этот раз — вдребезги.

И мне уже не встать, не научиться снова летать.

Мне…

— Женя? — знакомый голос справа.

Я иду на него, как слепая — на колокольчик. Протягиваю руки, надеясь, что на этот раз упаду в руки мужчины, который хотя бы может слышать мои мысли. Каждый шаг, как в «Русалочке»: босыми ступнями по невидимым ножам, до кровоточащей кожи. И у меня уже совсем не осталось сил.

Он вообще ни о чем не спрашивает: только крепко обнимает дрожащими руками.

— Спаси меня… — громким шепотом кричу я.

И Игорь отвечает:

— Я тебя больше не отпущу.