Глава тридцать пятая: Одиночка

Игорь приезжает ко мне после одиннадцати, и это первый раз за все время наших отношений, когда я соглашаюсь пригласить на свою территорию другого мужчину. И мне не по себе от этого, потому что понимаю — появление Игоря окончательно все изменит. И в моей маленькой квартирке больше не останется запаха мятного зеленого чая. Даже если это произойдет на уровне самовнушения.

Я пыталась разузнать, в чем дело, и почему мы не можем, как обычно, просто погулять, но Игорь отказался отвечать, просто сказал, что какое-то время будет избегать людных мест. И я сама предложила приехать ко мне, потому что хотела, чтобы он был первым человеком, разделившим мою радость.

Только когда я распахиваю дверь после звонка, все становится на свои места. Одного взгляда на Игоря достаточно, чтобы в общих чертах понять, как прошел его день. Слишком уж «живописные» следы оставил он на его лице.

Не говоря ни слова, веду Игоря на кухню, усаживаю на диванчик и достаю из холодильника форму со льдом. Выбиваю все в пластиковый пакет и протягиваю ему. Он говорит, что уже нет необходимости, но все равно прикладывает холод к расцарапанной щеке.

— Юля все никак не успокоится? — спрашиваю я, чувствуя острый, как никогда, приступ кровожадности. Если бы она была рядом, даже чувство благоразумия не остановило бы меня, чтобы точно так же разукрасить ее рожу. — Игорь, ты должен это прекратить. Видишь же, что становится только хуже.

Он кивает и опускает голову.

— Она хочет ресторан.

— Подавится, — грубо огрызаюсь я.

Игорь вскидывает голову, и меня накрывает чувство отвращения к себе самой. Как я себя веду? Как та самая стерва, которая нашептывает мужчине, как нужно отомстить бывшей?

— Послушай. — Я присаживаюсь перед ним на корточки, сжимаю пальцами его кулаки, и мы какое-то время сидим в полной тишине. И мне идеально хорошо, как не было уже долгое время, потому что мы понимаем друг друга без слов. И это знакомое чувство родственной души теплым живительным дождем поливает выжженную пустошь моей собственной души. — Просто не позволяй прошлому влиять на твое настоящее. Ты самый преданный, верный и заботливый мужчина из всех, кого я знаю. Ни один муж не сделал бы столько для своей семьи, сколько сделал ты. Пора сложить оружие и жить дальше.

На мгновение мне кажется, что я готова сделать еще один шаг вперед и поцеловать его. Прошло… достаточно времени, чтобы почувствовать вкус поцелуя другого мужчины, чтобы узнать, каково это — быть с другим, ощущать другие руки и другой вкус у себя во рту.

Но я должна сказать о ребенке прежде, чем дам три гудка идущего вперед поезда.

— Игорь, кое-что случилось, — шепотом говорю я, пока он тянется к моим губам. — Это правда важно.

— И не подождет? — Он грустно улыбается, откладывает лед — и я вздрагиваю, когда холодные пальцы скользят по моей щеке до самого основания шеи. — Тебе тоже пора начать новую жизнь, Женя.

— Да, да. — Я улыбаюсь, словно умалишенная. — Теперь — обязательно! Теперь все изменится.

— Что-то случилось? — Игорь немного отклоняется, пытаясь отыскать видимые поводы для моей сумасшедшей радости. — Твой начальник так обалдел от презентации, что еще повысил тебе зарплату?

Я усаживаюсь на диванчик, поджимаю губы, чтобы не слишком громко выкрикнуть о своем счастье. Этот мир еще не готов к такими ненормальным звукам.

— У меня будет ребенок, Игорь. Помнишь, я говорила, что у меня слабость в последние дни? Сегодня кое-что случилось на встрече с Лукой — и мне пришлось поехать в больницу. Моей маленькой жизни около двух месяцев.

Игорь моргает.

Молчит.

Снова моргает.

А потом резко срывается на ноги и отходит, ероша волосы сразу двумя руками. Хочет потрогать себя за лицо, но морщится от боли и ругается, впервые за все время — вслух, громко.

— Это точно? — Он даже не поворачивается ко мне лицом.

— Да, я была на УЗИ и…

Я несусь в прихожую, достаю из сумки пакет с фотографиями. Я не могу показать их Артему, но Игорь не менее достоин этого, и мне нужно, чтобы радость материнства разделил именно он, потому что только такая же изломанная родственная душа может понять всю глубину моей радости.

Но Игорь не торопится брать пакет, только сухо интересуется, что это.

— Снимки УЗИ, — бормочу я. Словно ребенок, сделавший кривую смешную поделку, все еще верю, что ее возьмут — и меня похвалят, а, не дождавшись, прячу за спину. — Игорь, я не понимаю…

— Правда не понимаешь?

— Что происходит?

— Женя, ты носишь ребенка от мужчины, который вытер о тебя ноги, разрушил твою жизнь и превратил живую сумасшедшую женщину в пыль, в которую напоследок еще и плюнул! Считаешь, я должен радоваться этому? Ты в своем уме, Женя?!

Я отшатываюсь от него, но все равно на минуту в ушах встает звон, словно получила мастерский удар. В голове не укладывается, что эти слова — не плод моего испуганного воображения, не оживший страшный сон, где я остаюсь совсем одна. Я даже родной сестре не сказала о своей беременности, потому что ни на секунду не сомневаюсь — Игорь даст мне куда большую ответную радость. Он же знает, как это важно для меня. Но почему же именно сейчас, именно Игорь становится источником отвращения, которое я ждала от кого угодно, но только не от него.

— Игорь, это мой ребенок, — говорю я, подавляя желание так же выораться в ответ. — Моя маленькая жизнь. И мне не важно…

Я запинаюсь, потому что не могу произнести вслух слишком очевидную ложь.

Мне не все равно, что его отцом стал Артем, я рада, что, глядя в маленькое личико, буду узнавать в нем любимые черты, узнавать любимый смех.

И Игорь чувствует мои мысли, потому что снова ерошит волосы и ругается сквозь зубы, отчаянно кусая ругательства в бесплодных попытках сдержаться.

— Когда ты собираешься сделать это? — спрашивает он наконец.

— Сделать что? — не понимаю я, но интонация и взгляд в сторону моего живота заставляют инстинктивно прикрыть руками моего маленького, пока еще похожего на огурчик, Хельга. — Игорь, нет… Не произноси это вслух. Даже не думай.

— Ты должна избавиться от ребенка, Женя, — сухо штампует слова Игорь. И плевать ему на мои предупреждения, он прекрасно осознает, какие последствия будут от его слов. — Будет другой. Тебе только тридцать.

— Тридцать один, — растерянно поправляю я.

Бреду в сторону двери, распахиваю ее до удара о стену и раненой змеей шиплю:

— Уходи. Прямо сейчас.

Игорь не спорит. Широким нервным шагом переступает порог, бросив на прощанье, что будет ждать, когда я успокоюсь, все пойму и перезвоню.

А у меня даже не остается сил, чтобы захлопнуть за ним дверь, поплакать или разозлиться.

Я хочу тишины.

И бесконечного покоя в одиночестве.

По крайней мере там меня уже никто и никогда не достанет.

В моей квартире так тихо, что я слышу ритмичный неторопливый шаг секундной стрелки оставленных в прихожей наручных часов. И непроизвольно подстраиваю под этот размеренный «тик-так» свое дыхание. Мне нужно сконцентрироваться на чем-то куда более главном, чем на снова разрушающейся реальности. Я знаю, что глупо было рассчитывать на понимание от мужчины, который слишком погряз в своих проблемах, чтобы увидеть, что рядом с ним не просто «свободная касса», куда он складывает свои проблемы, а живая женщина со своими собственными проблемами и тяготами, которых за последние месяцы накопилось слишком много. Он не должен был радоваться — я и не особо этого ждала. Мне была нужна просто поддержка, пара слов, даже без улыбки. Но слова, которые сказал он…

Я прикрываю глаза и слепо бреду в сторону своего «рабочего кабинета» — специально обустроенного уголка, где у меня рабочая зона со столом, хорошим освещением и полками, на которых все необходимое прямо под рукой. Сажусь за стул — и окунаюсь в работу. До трех часов ночи я просто пропадаю в бесконечных словах, фотографиях, статьях. Еще раз пересматриваю несколько резюме потенциальных кандидатов: одного из них нужно подать на согласование Луке уже до конца недели.

У меня ясная голова и трезвые мысли, я уверена, что все делаю правильно. Но только до тех пор, пока не закрываю свой потрепанный блокнот. Потому что под ним лежат снимки УЗИ. Снимки, на котором моя маленькая жизнь, и призрачный любимый голос в голове говорит: «Мы справились, малыш».

— Мы справились, — повторяю я и чувствую, как веки режет от слез, которых уже просто нет. — Мы справились…

Как ненормальная срываюсь с места, бегу на кухню, пытаюсь в полумраке найти телефон, но, как назло, его просто нет. Только слабое мерцание светодиода подсказывает, что он снова провалился между диванными подушками. Достаю, ни на что не надеясь, включаю экран — и вижу значок входящего сообщения, полученного час назад. Кому-то не спится точно так же, как и мне.

Но на экране знакомое имя: Артем.

Я долго, наверное, слишком долго просто смотрю на виджет, боясь его открыть. Что там? Что он может написать мне так поздно ночью после стольких недель молчания и после того безапелляционного «Прощай»? И почему, господи, почему именно сегодня?!

Во мне борются противоречивые чувства: если я, не читая, удалю его, то еще какое-то время буду предаваться сладкой вере, что Артем все-таки пожалел о своем решении, а если прочитаю, то могу увидеть просто… пару символов, которые он нажал случайно, бросив в карман не заблокированный телефон. Он рассказывал, что с ним пару раз такое бывало.

Мне не нужно смотреть — моя с таким трудом вернувшая работоспособность система безопасности снова вопит об угрозе, даже в глазах поднимается красная дымка, словно в кино об умалишенных.

Я должна прочесть. Потому что… просто должна. Может быть, это знак судьбы? Не просто же так это сообщение именно сегодня, сейчас, когда я чуть было не написала ему первой прямо посреди ночи. Ведь хотела, ведь именно для этого искала телефон. Что, если он обрадуется, узнав, что мы справились? Мы же правда хотели ребенка, много раз обсуждали всякие мелочи, которые хотим с ним делать, возможные поездки и как их лучше планировать.

Надежда на лучшее вырастает так стремительно, что я не успеваю от нее отбиться: воображение впитывает всю ее без остатка, отдавая взамен чудом выжившие потребности и мечты. Яркие сочные картинки, где мы будем счастливы втроем, где у меня снова будет заботливый мужчина, укутывающий пледом на крыльце уютного дома, наш сын — и все будет хорошо. Как в историях, где люди, спустя множество недопониманий, преград и обид, все-таки находят друг в друге мир и покой.

Сообщение короткое и, по сути, очень в его стиле: «Хватит мне названивать, иначе на хрен заблокирую! У меня работа!»

Очевидно, что оно адресовано не мне. Видимо, той, «бывшей, которой он помогает». Исключительно по доброте душевной.

Первое желание — сделать обратную отправку и написать какую-то гадость в ответ. Я живой человек, я брошенная женщина, которая не понимает, почему ее бросили, и я имею право на злость и ободу, и мне не хочется корчить из себя крутую бабу, которой на все плевать, потому что это против моей природы. Я живая, настоящая, из плоти и крови, и сейчас я истекаю ею, потому что открылась старая рана.

Но…

Мне вдруг как-то разом становится очень-очень тихо. Словно от контузии. Словно выключили сразу всю. Я даже не очень соображаю, куда бреду в темноте пустой квартиры — просто позволяю телу включить «автопилот».

Принимаю душ.

Чищу зубы.

Переодеваюсь в пижаму и забираюсь под одеяло.

А потом, как героиня Алферовой в «Москва слезам не верит», завожу будильник на час раньше.

Лучшее собственными глазами увидеть рассвет своей новой жизни.