Глава тридцать четвертая: Сложный

Я не знаю, зачем соглашаюсь на встречу с Юлей. Мой адвокат явно не одобрил бы эту самодеятельность, учитывая наши с ней разногласия и затянувшуюся судебную тяжбу. Мой адвокат вообще считает, что я слишком во многих вещах иду на уступки, и даже злится, потому что своим согласием свожу на нет его работу.

Но правда в том, что я готов отдать все. Абсолютно все, лишь бы заглушить угрызения совести, которые каждый день со мной, словно свора голодных собак, которым непременно нужно урвать от меня хотя бы кусок. День за днем, неделя за неделей, пока тянется наш развод, я жду, что станет легче: бросаю новую кость, по живому отрезаю от себя кусок — но псам все равно мало.

Я все равно чувствую ответственность за Юлину разрушенную жизнь.

Она захотела встретиться в моем ресторане, хоть продолжает называть его «нашим». Этот был первым, который я открыл после нашей свадьбы. Потом были еще несколько в разных частях города, но радость от исполнившейся мечты я почувствовал только когда открывал именно этот. И именно им я дорожу больше остальных.

— Игорь. — Юля появляется передо мной в полном боевом обличии: в красивом бордовом платье по фигуре, туфлях на высоких каблуках, паре изысканных украшений. Она выглядит так, словно пришла не урегулировать детали развода, а на фотосессию для модного журнала. — Прости, что опоздала.

Я развожу руками, поднимаюсь и помогу ей сесть. Со стороны мы наверняка похожи на деловых партнеров, которые ведут дела в полном согласии и в мире со своими демонами: вежливые улыбки, правильные слова, абсолютное единство во всех мнениях.

— Хорошо выглядишь.

Я просто отдаю дань вежливости, потому что мне совсем не по душе этот холод в ее глаза и примерзлая к лицу улыбка. Это совсем не то безразличие, которое было раньше — сейчас она будто мысленно разрывает меня взглядом, потом собирает и снова повторяет казнь. И наслаждается этим. Словно вся наша встреча — лишь повод снова и снова убивать меня, глядя в глаза. И Юле это определенно нравится.

— Ты тоже, — еще шире улыбается она. Если бы я не знал ее повадок, то решил бы, что передо мной та еще стерва. Или я уже не знаю ее повадок? — Твоя сопливая шлюшка хорошо влияет. Молодишься?

Юля пробегает по мне взглядом, задерживается на свитере. Да, я и правда раньше крайне редко пренебрегал рубашкой, а свитер, что сейчас на мне — образец молодежной моды. Но моя бывшая официантка не имеет к этому отношения. Мы купили его вместе с Женей, и я удивился тому, насколько мне нравится хоть изредка выбираться из образа делового человека «с иголочки».

— О чем ты хотела поговорить?

Юля не торопится: долго листает меню, сопровождает едкими комментариями изменения в блюдах, не упускает случая сказать, что я просто сорвался с цепи, избавившись от ее «назойливых советов». На самом деле, я мало что изменил, потому что — мне не стыдно это признать — она действительно сделала многое, чтобы сеть моих ресторанов стала одним из самых посещаемых мест «ВИП-класса» Северной столицы. И я не буду ничего менять только потому, что мы сейчас в натянутых отношениях.

Но пусть потешит душу, выпрыснет яд. Может быть, это благотворно скажется на нашем разговоре.

Юля делает заказ, и какое-то время мы играем в словесный пинг-понг: ведем разговор, притворяясь старыми знакомыми, но, когда уровень фальши выплескивается за край чаши моего терпения, я сдаюсь и грубо перебиваю Юлю прямо посередине фразы.

— Что тебе нужно, Юлька? Скажи уже, хватит спектакля. Я не самый благодарный зритель.

— Мне нужно вот это. — Официант приносит заказ — и Юля, пригубив вино, обводит ножкой бокала весь зал. — Я хочу вот это, Игорь. Остальные два оставь себе.

— Нет, — отвечаю я. А ведь догадывался, что рано или поздно ей надоест откусывать по мелочам, и она замахнется на кусок по жирнее. Поэтому даже не чувствую удивления. Только злость. Впервые за кучу времени — тупую и зазубренную, как старый ржавый нож, злость, которая медленно и со скрипом разделывает мои кишки. — Ты не получишь ресторан, Юля. Исключено. Даже не думай.

— Я уже подумала и не вижу причин отказываться из-за твоего «нет».

— Здесь нет ни копейки твоих денег.

— Зато море моего бесценного труда.

Юля тянется к сумке, достает пухлую папку и небрежно бросает на стол. Даже любопытно, что там внутри.

Но как только я начинаю просматривать бумаги, у меня появляется только одно желание: захлопнуть этот ящик Пандоры.

Внутри договора о рекламе, распечатки переписок с агентствами. Куча шелухи, которой Юля занималась по собственному желанию. Куча мелких крошек, которые — если сложить их воедино — выглядят так, будто она положила жизнь на благо развития ресторана. Но… откуда у нее все это?

Видимо мой вопрос легко читается на лице или Юлька тоже успела выучить меня за годы совместной жизни, потому что сама отвечает на мой невысказанный вопрос.

— Я уже была замужем, Игорь. И кому, как не тебе, знать, каким болезненным был мой развод. Я решила подстраховаться. С самого начала. На всякий случай. Как оказалось — не напрасно.

— То есть, пока я молился на тебя, думая, что мы проживем одну на двоих жизнь и умрем в один день, ты все время «подстраховывалась»? — Мой голос ломается до неприятного низкого хрипа. Я почти чувствую, как из десен лезут звериные клыки.

— Молился? На меня?! Юлька уже не сдерживается и так грубо ставит бокал, что тонкая ножка лопается под натиском ее негодования. Вино кровавым пятном расплескивается по скатерти. — Ты трахал все, что движется!

Бесполезно говорить, что я никогда не изменял ей даже в своих мыслях. Никогда не желал другой женщины в своей постели, пока она сама не оттолкнула меня. И даже полудохлый я пытался что-то спасти. Из последних сил рвал жопу, поднимая со дна якорную цепь нашей жизни, чтобы дать кораблю сползти с рифов.

Юля знает об одной измене и уверена, что этого достаточно, чтобы приписать к ней столько нулей, сколько будет необходимо, чтобы удовлетворить жажду мести.

Я, сам того не желая, стал Пигмалионом, который породил эту мрачную смертоносную Галатею.

— Ты не получишь ресторан, Юля.

Я поднимаюсь и, хоть она сопротивляется, за локоть тяну ее к двери на задний двор. Здесь у нас по крайней мере не будет свидетелей, потому что, уверен, мне не показались те звуки затворов камер мобильных телефонов. Возможно, уже завтра Юлины адвокаты начнут рыть для меня новую волчью яму под названием: «Физическое насилие и угрозы».

— Не прикасайся ко мне! — Юля выдергивает руку так яростно, что, если бы несчастная конечность осталась в моей руке, жена без сожаления отступила бы назад, лишь бы избавиться от нашей вынужденной близости.

А ведь когда-то мы не могли жить друг без друга и просто так, без повода, искали любую возможность физического контакта.

— Ты не получишь ресторан, — почти по слогам повторяю я. — И больше ничего вообще, кроме того, что я уже согласился отдать. Я сделал для тебя все, что мог. Я сделал для нас все, что мог. Продолжай упиваться ненавистью, может быть хоть так найдешь силы проснуться и начать жить заново. Но я уже не настолько сильно тебя люблю, чтобы позволить сделать из меня удобрение для ростка твоей жизни.

Я отворачиваюсь, чтобы уйти — и Юлька налетает на меня. Бьет по лицу, оставляя полосы от ногтей. Орет, словно ненормальная. Снова и снова, буквально полосуя мое лицо, пока с меня не спадает первый ступор, и я перехватываю ее руки. Юлька тяжело дышит, слезы катятся из ее глаз, оставляя на щеках черные полосы.

— Я тебя ненавижу, — шипит она, исторгая из себя боль. — Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!

А потом останавливается, глядя на меня испуганным взглядом. Щупает мое окровавленное лицо, сжимает кулаки — и становится на цыпочки, чтобы прижаться ко мне губами.

— Прости, Игорь, прости меня…

Я знаю, почему не пытаюсь оттолкнуть ее. Где-то в глубине души еще трепыхается надежда, что для нас не все кончено, что я могу отыскать в себе любовь к женщине, с которой был счастлив столько лет.

Но у меня нет сил даже поднять руки, чтобы обнять женщину, которую я любил. Я просто позволяю ей сделать это — запихнуть язык мне в рот. Пусть тоже поймет, что для нас уже все кончено. Пусть остановится. Пусть перестанет мучить нас обоих.

И Юля действительно останавливается. Но в ее взгляде нет ни капли смирения, только отвращение, с которым она нарочито яростно вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Ты просто ничтожество, Игорь. И я уничтожу тебя так же, как ты уничтожил меня. Отберу у тебя все, что ты любишь.

Она уходит, а мне остается только окончательно попрощаться со своим прошлым.

Которого больше нет.