Глава тридцать девятая: Одиночка

Не знаю, почему встреча с Игорем настолько выбила меня из колеи, хоть до сегодняшнего дня я о нем почти не думала и не вспоминала. Были какие-то редкие отрывочные мысли: как он, все ли у него хорошо, отвоевал ли он свой ресторан? Отголоски странных эмоций, которые пришли на смену чувствам, но я не понимала ни тех, ни других.

Игорь пришел на мероприятие с женой. Мне стыдно за то, что я первым делом посмотрела на их руки, окольцованные парными кольцами. Новыми парными кольцами, потому что раньше у Игоря был просто ободок из желтого золота с кубическим черным камнем, а теперь у них одинаковые роскошные «обновки» из белого золота и явно с бриллиантовой крошкой.

Я ведь знала — миллион раз слышала истории о том, что людям гораздо проще кричать о разводе, чем развестись на само деле. Такое случалось и с моими приятельницами, которые уже после подачи заявления вдруг понимали, что готовы дать мужу второй шанс, что лучше с ним плохим, чем совсем одной. И Тася предупреждала, чтобы я не смела ввязываться в женатого мужика, по крайней мере до тех пор, пока он не предоставит свидетельство своего развода.

Но я до последнего не хотела верить, что после всего, о чем говорил Игорь, после всех скандалов, которые устраивала его жена и которые он пересказывал в мельчайших подробностях, они могут снова сойтись. Это… просто дурной сон.

«Но он ведь не был обязан хранить тебе верность?» — шепчет откуда-то из-за угла голос разума, но мне есть что ему ответить.

Игорь подал на разводит не из-за меня. Второй раз «мы» начались уже после того, как он подал на развод, и я не имела к этому отношения. Он поступил так, потому что хотел освободиться от отношений, которые его душили и обременяли.

Но, похоже, не так уж сильно душили, раз теперь в семействе Сабининых снова мир и покой.

— Евгения, перестаньте вести себя, как уронившая леденец девочка, — требует Лука, когда мы разделываемся с формальной частью вечера и, наконец, просто ныряем в зал, чтобы совершить полуофициальный променад и поздороваться с нужными людьми.

— Я не дала повода написать о нас что-то скандальное и была крайне вежлива с журналистами, — напоминаю я. Лука — мой начальник, и в его власти пересмотреть свое желание оставить меня в своем рабстве, но даже ему я не позволю указывать мне, что делать и как улыбаться.

— Но не когда вы со мной, — довольно жестко отзывается он.

Мысленно делаю глубокий вдох, перевожу дыхание и напоминаю себе, что последние месяцы я была собранной сильной женщиной, которая в состоянии держать эмоции под контролем и знает, что в тридцать один год каждое огорчение не только портит нервы, но и усложняет жизнь и превращается в морщины на лице.

Лука прав — Игорь просто один из гостей. Мы больше не пересечемся. Незачем дергаться на каждый шаг за спиной и ждать, что давно ушедший из моей жизни мужчина будет искать повод поговорить наедине. Для чего, в самом деле, нам давно не о чем разговаривать.

Мы с Лукой ходим по залу, изредка останавливаемся, когда кто-то из гостей хочет лично поприветствовать моего начальника и выразить ему поздравления в связи с успешным расширением сферы влияния. Я даже не пытаюсь открыть рот: просто слушаю и вежливо улыбаюсь на каждую шутку или уместную остроту, говорю лишь когда разговор заходит о моей работе, да и то ограничиваюсь общими фразами. Можно сказать, спустя час Лука готов простить мне досадную промашку, потому что я ни разу не пожаловалась на усталость, рассказала несколько шуток и вежливо поддерживала разговор.

— А теперь мы с чистой совестью сбежим с этого праздника жизни, — наконец, говорит он, и я с облегчением выдыхаю. — Можете пока подышать воздухом, я попрощаюсь кое с кем лично, и мы сразу же уезжаем.

Я рада, что мне «разрешают» сбежать подальше из душного зала, и в два счета оказываюсь на улице. Крыльцо непривычно пустынно, хоть обычно публика любит покурить и поговорить о делах именно в таких местах. Самые важные сделки заключаются не за офисными столами, а в «курилке» или сауне.

— Я думал клещ никогда не оставит тебя одну, — слышу в спину знакомый голос и снова внутренне сжимаюсь, словно в меня вот-вот всадят нож. — Привет, Женя.

«Зачем ты пошел за мной?!» — мысленно ору я, продолжая играть в молчанку.

Игорь подходит так близко, что я чувствую тепло его тела даже через одежду. Дыхание скользит по затылку до самого уха, практически вынуждая обернуться. Я чуть-чуть поворачиваю голову — и Игорь уже здесь, шепчет так тяжело и горячо, словно я — ужин приговоренного, который лучше и вкуснее всего, что он ел.

— Ты такая красивая.

— Я беременная, — как-то неожиданно резко отвечаю я. Отхожу, как только он пытается взять меня за руку, но все равно на секунду наши пальцы скрещиваются, и мне хочется вымыть руки, пока его энергия не проникла мне под кожу и не разрушила изнутри то, что не может победить снаружи. — Поздравляю с примирением. Надеюсь, теперь в твоей жизни все так, как должно быть.

На самом деле мне хочется сказать, что я не понимаю, как он может снова целовать ее и обнимать, и делить постель после того, как называл женщиной, которая разрушила его веру в людей. Это словно… господи, словно плюнуть в коктейль, а потом медленно смаковать его через трубочку: вкус, возможно, и не изменился, но там все равно есть плевок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты ничего не знаешь, — Игорь идет за мной, словно привязанный. — Ты понятия не имеешь, через какой ад я прошел.

— Прости, что не писала, — иронизирую я.

— Женя, я каждый день жалел о тех словах!

Игорь снова пытается взять меня за руку, я снова уворачиваюсь, но на этот раз удача на его стороне. Игорь успевает обнять меня, притянуть спиной к своей груди — и мне до боли хочется просто откинуть голову ему на плечо, найти там тепло, которое всегда дарило покой и умиротворение. Мы же понимали друг друга, мы словно играли джаз: не зная нот и мелодий, импровизировали и всегда идеально совпадали. Что же теперь случилось. Где мы растеряли нашу тишину?

Хельг ощутимо бьет ножкой вниз живота, и я возвращаюсь в реальность.

— Отпусти меня, — почти кричу я, потому что мне ни за что не вырваться из его стальной хватки. — Ты мне не нужен. Возвращайся к жене, у вас же теперь второй медовый месяц? Или третий? Прости, я сбилась со счету.

— Я должен был…

— Не разговаривай со мной!

— Женя, Юля… ждет ребенка.

Мне хочется спросить, предлагал ли он аборт ей, но на крыльцо выходит Лука и, ни слова ни говоря, грубо отодвигает Игоря плечом.

— Нам пора, — говорит нам обоим и помогает мне спуститься, а потом — сесть в автомобиль. Смотрит на меня так жестко безапелляционно предупреждаю: — Я уволю вас завтра же, если увижу хотя бы одну слезу. Это будет моя величайшая глупость, но лучше так, чем смотреть, как моя трезвомыслящая Правая рука скатывается до банальных женских истерик.

Я втягиваю в рот нижнюю губу и до крови цепляюсь в нее зубами.

Лучше так, чем потерять работу, которая необходима мне как воздух.

Лука подтягивает мое лицо за подбородок и нависает сверху черствой тенью, выискивая повод осуществить угрозу. А, не найдя его, приказывает водителю ехать по моему адресу.

Мы не разговариваем в машине. Мы и раньше обменивались лишь редкими фразами по существу: говорили о работе, о делах, обсуждали какие-то новости, имеющие отношение к нашему общему делу. Никогда о личном. Но сейчас тишина в салоне дорого автомобиля неимоверно тяготит.

— Сабинин — отец вашего ребенка? — наконец, нарушает молчание Лука.

— Что? Нет! — Я плотнее закутываюсь в наброшенное на плечи пальто.

— Хорошо, потому что мне бы не хотелось вдруг узнать, что моя Правая рука может вот-вот стать главной героиней неприятного скандала.

— Этого не будет, — огрызаюсь я.

Мне плохо и больно, мне противно от мысли, что Игорь снова вернулся к жене — и теперь у них на носу событие, которое мне самой предстоит пройти в одиночестве. Лука совершенно не при чем, он в своем праве и много раз подчеркивал, что ему нужен человек с идеальной репутацией, а не ходячий рассадник сплетен и завсегдатай первых полос «желтой прессы». Он имеет право устроить более щепетильный допрос, потому что однажды я уже подвела его.

— Отец моего ребенка… не медийная фигура, — говорю уже спокойнее. — И не был женат.

— Не был? — переспрашивает Лука.

— В последний раз мы виделись в конце марта.

Мне, наконец, хватает силы воли поднять взгляд и посмотреть в лицо человеку, который — я знаю — никогда не будет жалеть меня, испытывать сострадание к моей грустной женской судьбе и не скажет ни слова, чтобы встать на мою сторону. Он просто выслушает, сделает выводи и, вполне возможно, посчитает нужным не делиться ими.

— Вы сказали о ребенке? — Лука за секунду идет по следую хлебных крошек в оставленных мной фразах. Справедливости ради, я и не пыталась их скрывать.

— Нет. Он сказал «прощай», закрыл дверь и больше ни разу не появился в моей жизни.

Мне странно: не по себе от того, что впервые за время нашего с Лукой знакомства мы обсуждаем не работу, а что-то личное, но все равно чувствую себя словно на собеседовании. Как будто и от того, что я скажу, зависит мой карьерный рост.

— Это не вполне правильно, — говорит Большой Б. — Мужчина, даже если он ушел, имеет право знать о ребенке. И, Евгения, простите, что я разрушу ваши женские фантазии, но мужчина так же имеет право решать, хочет ли он даже заочно стать отцом. Потому что у него может быть другая женщина, другая жизнь и другие мечты, и вы с вашим ребенком не вписываетесь в эти планы.

— То есть, если бы вдруг он узнал о том, что станет отцом, и имел право за руку отвести меня на аборт, хоть это мой, скорее всего, единственный шанс стать матерью, это было бы защитой его мужского права?!

— Да, это было бы честно по отношению к мужчине, который не готов стать отцом.

Судя по тому, как звенят наши голоса, разговор, который начинался как формальный допрос подчиненной, стремительно превратился во что-то личное, одинаково болезненное для нас обоих.

— Что такое, Лука? Кто-то не захотел делать от вас аборт? Какая-то женщина посмела не посчитаться с вашим мнением и оставила ребенка для себя?

Он прищуривается, подается вперед — и я невольно отодвигаюсь, чтобы в конце концов прилипнуть спиной к дверце машины. Никогда не была трусихой, никогда не боялась типично мужских штучек с доминированием, но этот мужчина с первой встречи действует на меня угнетающе. В его компании мне одновременно и спокойно, и страшно до чертиков, потому что ему достаточно щелкнуть пальцами, чтобы расколоть мою защитную скорлупу.

— Кто-то не захотел, — еще более низким голосом отвечает Лука. — Кто-то решила, что может подсунуть мне ребенка и на одном этом основании рассчитывать на безбедную жизнь.

— Не все женщины корыстолюбивые стервы.

— О, Евгения, поверьте, эта тоже долгое время прикидывалась приличной и даже отказывалась брать дорогие подарки. Говорила, что ей нужен только я, и что мы созданы друг для друга. Пока…

Он резко замолкает и дает знак водителю остановиться. Даже не спрашивает, хочу ли я сидеть в машине, пока злость на прошлое гонит его прочь, прямо под дождь. Он просто стоит за машиной, держит руки в карманах брюк и смотрит куда-то вдаль. Еще одно открытие сегодняшнего вечера — мужчина в костюме из стали вдруг показал свою человечность.

Может быть, он прав? Может быть, я должна была сказать Артему, что у нас будет ребенок? Не выпячивать свою обиду, а поступить так, как должна поступить мудрая взрослая женщина. Он ведь правда хотел со мной общего ребенка. И… кажется, так искренне переживал, когда у нас снова и снова ничего не получалось.

Маленькая слабая женщина во мне вдруг начинает отчаянно скрестись наружу, будить давно похороненные чувства, воскрешать воспоминания, в которых я была счастлива.

И червь сомнения заползает в душу быстрее, чем я успеваю закрыться от вторжения.

Если бы Артем узнал, он бы вернулся ко мне? Я никогда не узнаю этого, пока не скажу ему о ребенке. Что если своим молчанием я собственными руками убиваю шанс быть счастливой?

Я достаю телефон.

Ничего не анализирую и не пытаюсь найти черную кошку в черной комнате. Я даже не знаю, что скажу, когда Артем ответит на мой звонок, только надеюсь, что слова придут сами, и они будут правильнее и понятнее заранее подготовленной речи.

У меня дрожат руки и губы, когда я прикладываю телефон к уху и жду заветные гудки.

Артем может сказать, что ему все равно. Что это не имеет значения и что он давно оставил нас в прошлом. Что женился и тоже ждет ребенка. Господи, меня выворачивает наизнанку от одной мысли услышать, как глобально изменилась его жизнь после ухода от опостылевшей меня, но я продолжаю ждать гудки.

А вместо них слышу только: «Набранный номер не обслуживается».

Пробую еще раз, но у телефонного бота для меня все те же новости. И даже после третьей попытки ничего не меняется.

Мой Артем ушел в другую жизнь. Кардинально, одним махом.

Я ненавижу себя за то, что снова плачу. На этот раз без истерики, без сожаления. Просто беззвучно скулю, разглядывая стекающие по стеклу слезы дождя в унисон.

Лука возвращается в машину насквозь мокрым. Небрежно бросает на соседнее с водителем сиденье пиджак, ерошит слипшиеся волосы, превращая их в хаотический «ежик» острых слипшихся колючек. Бросает косой взгляд на телефон в моей руке, на мои заплаканные глаза и спрашивает:

— Что сказал отец ребенка? Надеюсь, это слезы радости?

— Он сказал, что номер больше не обслуживается. — Я грустно смеюсь над своей печальной участью.

— Что ж, по крайней мере вы попытались.

— Это было больно, Лука.

— Не ждите, что я буду просить прощения.

— Тот мужчина хотел ребенка, он знал, что это важно для меня. Мы были честны друг перед другом, и я сказала, что не хочу от него ни денег, ни фамилию. Ничего. Только ребенка, у которого будут черты лица любимого мужчины. А не ноунейма из банка спермы. — Я жду, что Лука скажет хоть что-нибудь, но он молчит и ждет продолжение. — Потом… он просто ушел. Мы не случились, но случился ребенок. А я просто не знала, как сказать мужчине, который сказал «прощай» и «ты меня душишь», что я жду его ребенка. Боялась, что начну говорить то, о чем лучше даже не вспоминать.

Лука снова говорит водителю ехать по моему адресу, и мы снова просто молчим.

Только когда машина притормаживает около моего подъезда, Большой Б помогает мне выйти и под зонтом провожает на крыльцо. Почему-то не торопится уйти, хоть смотрит не на меня, а на стекающие с козырька потоки воды.

— Та женщина… ее больше нет.

— Мне жаль.

— Вы правильно сделали, что позвонили, — он нарочно игнорирует мои слова. — По крайней мере, когда этот человек снова появится на горизонте, ваша совесть будет чиста перед ним.

Уже лежа в кровати, я все-таки пробую достучаться до Артема еще раз, но никакого чуда для глупой маленькой женщины не случается. Вселенная сполна рассчиталась со мной, отобрав любовь и веру взамен на материальные блага.

Но Лука, даже если был грубым и категоричным, был прав: теперь моя совесть будет чиста.