Глава сорок четвертая: Сложный

Я прочитал ее инстаграм.

Увидел фотографию, где маленькая ладошка крепко держит палец Жени — и что-то во мне громко треснуло, с размаху вошло прямо в просвет между легкими, и я начал кровоточить. Потому что «услышал» ее вопль отчаяния. Потому что я слишком хорошо помнил и знал свою Женю, чтобы не понять, зачем она вдруг вот так, на публику, вскрыла свою самую большую душевную рану.

Она кричала: «Спаси меня, пожалуйста…»

И я плюнул на все свои сомнения. Смахнул с себя их коралловые наросты, которые наслоились на днище корабля моей жизни, пока я медленно врастал в сушу, боясь отправиться в новое плаванье.

И когда дверь распахивается передо мной, первое, что я вижу — другой мужик, который с невозмутимым видом застегивает рубашку. Он даже не смотрит на меня, хоть я прекрасно помню его лицо: все тот же Лука Ради, Женин начальник, человек, чье имя широко известно в определенных кругах. Почему он снова здесь?

— Я не вовремя? — глухо интересуюсь я, потому что первое желание в эту минуту — не говорить, а действовать. Схватить умника за грудки и вытолкать на хер, потому что он просто пользуется ее беспомощностью, пытается сыграть на том, что Женя одинока и хочет поддержки. Я слишком хорошо знаю такой сорт мужиков: они всегда рядом, когда нужно, всегда с цветами и широкими жестами, но сразу растворяются, стоит получить свое.

— Игорь, зачем ты здесь?

Женя кутается в объемный пушистый халат, и я вспоминаю, что видел его на ней в те дни, когда мы, пусть и недолго, но были вместе. Она садилась напротив меня на диванчике в ее старой маленькой квартирке и без конца рассказывала о работе, о грандиозных планах, а потом долго и внимательно слушала, когда я в который раз жаловался на жизнь и на затянувшийся развод. Если бы я только мог вернуться в прошлое, я бы нашел в календаре тот день, когда наговорил столько глупостей сгоряча, дал бы себе под зад и сделал все, чтобы те обидные слова и требование сделать аборт даже не промелькнули в моей голове.

Чтобы понять, как важен человек, его нужно потерять.

Когда я потерял Женю в первый раз, то как-то пережил это, но часть моего сердца умерла навсегда. Во второй раз, когда Женя выставила меня за порог, я зачерствел изнутри, покрылся толстым слоем бетона и как ни пытался — не мог выкорчевать себя из серой холодной и темной пустоты. В третий раз я понял, что хочу быть с ней, но она превратилась в мираж, за которым я сперва долго гонялся, вычисляя новый адрес и телефон, а потом…

Потом я понял, что не могу прийти к ней прежним: с теми же проблемами, с тем же багажом за плечами. Что чтобы стать частью ее жизни, должен умереть и воскреснуть, как чертов феникс.

— Отдыхайте, Евгения, — как-то очень по-хозяйски говорит Лука Ради, набрасывает пиджак и молча проходит мимо меня. Даже ради вежливости не пытается протянуть руку, словно меня вообще не существует. — Если что-то будет нужно — мой водитель в вашем распоряжении.

— Спасибо… за все, Лука, — немного смущенно благодарит она, и меня разрывает от болезненной злой ревности. Что за херня? Такого не было даже, когда я видел ее с Артемом. Сейчас я словно весь под завязку накачан адреналином, и спина уходящего Луки растекается за толстым слоем алого марева.

Женя закрывает дверь — и мне нужна минуту, чтобы привести в порядок голову. Чтобы — как ни смешно это звучит — перестать дрожать от злости, словно я пацан, и у меня вот-вот случится первая драка до крови.

— Игорь, зачем ты пришел? — устало спрашивает Женя. И на всякий случай, хоть я и не пытался, выставляет вперед руку. — Только, прошу тебя, не нужно ничего говорить о нас. Я справлюсь с ребенком без посторонней помощи. Тем более мне не нужен человек, который предпочел бы видеть его бесформенной кучей мяса в лотке для медицинских отходов.

Она имеет право злиться, я знал, что Женя сторицей вернет каждое неосторожное слово, и нарочно не надел бронежилет. Все заслужено. Все по-честному.

— У тебя же скоро будет свой ребенок, — чуть-чуть повышает голос Женя. — Хватит оглядываться в прошлое, Игорь. Нас…

— Я больше не буду оглядываться в прошлое, — не даю ей сказать то, что пошатнет мою уверенность. — Мы с Юлей развелись. Несколько дней назад.

— Что? — переспрашивает она, и я с облегчением выдыхаю, когда из-под толстого слоя безразличия выглядывает лицо моей уютной Жени.

Лицо женщины, которую я люблю, словно одержимый, словно больной на всю голову. Если бы только мог — прямо сейчас бы сгреб ее в охапку и больше никогда не отпускал. Надеюсь, что смогу. Что нить Ариадны до сих пор связывает нас, и я не зря шел по ее следу, оставляя после себя выжженную пустошь всего, что уже не имеет значения.

— Я развелся с ней, Женя, — повторяю я, делая первый несмелый шаг к ней навстречу. Женя бессильно опускает руку, которой прикрывалась, словно щитом. Но все еще смотрит на меня затравленно-настороженным взглядом маленького зверька, поэтому я силой душу очередной порыв притянуть ее в свои объятия. — Я отдал все, что она захотела. На хер. Откупился. Душу бы отдал, если бы затребовала.

— А как же ресторан? — В ее глазах непонимание и страх поверить в реальность происходящего. — Ты ведь так дорожил им.

— Еще больше я дорожу тобой, — искренне отвечаю я. — Мне так жаль, что я был настолько идиотом, Женя. И те слова… Во мне говорила злость. Но еще, знаешь, — сглатываю, готовясь сказать самую страшную правду моего настоящего, — я боюсь, что теперь ты намертво связана с отцом своего ребенка. И если он вдруг появится на горизонте, ты захочешь воскресить прошлое и захочешь семью. С ним, а не со мной.

Никогда в жизни я не был так откровенен. Даже с Юлей в наши лучшие дни. Что-то всегда оставалось за кадром: моя неуверенность в том, будет ли успешен ресторанный бизнес, стоит ли вкладывать в него последнюю копейку, и смогу ли я вернуть кредит, чтобы открыть еще один ресторан. Все мои страхи были в личном Тауэре моей души, потому что каждый мог стать удобной мишенью. Но перед Женей я добровольно освобождаю всех узников, и они проходят перед ней как есть: с ободранной кожей, немощные, но все равно убийственно опасные. С таким же успехом я мог бы нарисовать мишень на груди и вручить Жене метательные ножи.

Каждый мой шаг — осознан.

Каждый поступок — выверен.

Я хочу для нас чистый белый лист и новую, одну на двоих историю.

— Давай попробуем все сначала? — Мои пальцы все-таки дрожат, когда я провожу костяшками по ее щеке, и Женя морщит нос, готовясь заплакать. Тяну ее к себе, и она так податливо падает мне в руки, что все внутри ликует от сладкого чувства свершившейся мечты. Я окунаю нос в ее волосы на макушке, тону в сладком аромате шампуня и, словно зомбированный, без остановки твержу: — Я больше никому тебя не отдам, моя маленькая. Никогда. Ни за что.

— Нас, — поправляет Женя и несмело обнимает меня за талию.

— Вас, — соглашаюсь я.