Глава пятьдесят вторая: Одиночка

В декабре, за неделю до Дня Рождения, у Хельга поднимается температура — и на щеках появляются характерные высыпания.

Мой сын заболел ветрянкой.

Как раз, когда у меня на носу важный этап внедрения нововведения, и я не могу не быть на работе. Максимум, на что могу рассчитывать — часть рабочего дня проводить дома, как андроид, подключенная к скайпу и веб-камере.

Таня пытается успокоить меня, говорит, что даже лучше, что он переболеет так рано, но я все равно дергаюсь, потому что первые дни температура почти не опускается ниже отметки в тридцать девять градусов. Я с гарнитурой в ухе и сыном на руках наматываю миллионный по счету круг почета, отдавая указания своим сотрудникам и стараясь не выпускать ни дну деталь. И каждые полчаса меряю Хельгу температуру. И на несколько суток забываю о сне.

Я морально истощена.

Я едва держусь, чтобы не сломаться.

Потому что эти два дня Игорь приходит домой только чтобы сменить одежду, спросить, как у нас дела и, не дождавшись ответа, уехать к сыну. Потому что там без него не справляются. Потому что там он нужнее.

Муж думает, что хорошо скрывает свои эмоции, но я вижу, что в последние месяцы он не в состоянии задержать взгляд на Хельге больше, чем на несколько секунд. Почти не берет его на руки и становится мрачным, как туча, когда я прижимаю сына к себе и говорю, что люблю его больше жизни, потому что он — мой нереальный зеленоглазый красавчик.

Моя тихая уютная спокойная жизнь рушиться быстрее, чем подточенный термитами деревянный дом. Только что я была под защитой крепких стен и крыши, а через минуту меня хлещет шквальный ветер и расстреливает град.

Я просто хочу… хоть каплю поддержки.

Ласковое слово. Одно или два. Сигнал, который даст понять, что у нас все хорошо, а происходящее — лишь временные трудности, которые лишь закаляют молодые семьи, чтобы они становились крепче и не боялись даже самых сильных штормов. Я даю себе обещание выдержать, перетерпеть, переждать. Игорю ведь тоже тяжело, потому что он хочет быть с сыном. Даже если его мальчик совершенно здоров, а единственная причина, по которой Игорь снова рядом — его любящая закатывать истерики мать.

Порой мне хочется дождаться ночи, когда Игорь крепко уснет, и заблокировать номер Юли. Быть может, тогда она оставит нас в покое хотя бы на пару дней.

В среду Таня, извиняясь и чуть не плача, говорит, что у нее заболела единственная родная сестра и она нужна ей. Нужна где-то в Краснодаре, поэтому я остаюсь без няни минимум на неделю.

А в понедельник у меня общее итоговое собрание, и я не могу на него не прийти.

Игорь обещает взять выходной на работе и посидеть с Хельгом хотя бы то время, что я буду занята.

Но в ночь с воскресенья на понедельник в моей квартире снова звонит телефон.

И муж, прыгая на одной ноге, прижимая телефон к уху, пытается влезть в джинсы, чтобы ехать на зов. Как какой-то щенок. По свистку. В три часа ночи.

От злости меня тошнит горечью, и я с трудом успеваю добежать до ванной. Скручиваюсь змеей, заталкиваю пальцы под корень языка — и выворачиваю всю себя, желчь и яд обиды, пока они не проникли в кровь и не разъели внутренности.

— Женя, я… У Олега тоже поднялась температура. — Игорь сует ноги в ботинки, кое-как зашнуровывает обувь. — Я знаю, что мы были осторожными, и я не мог принести вирус, но Олегу всего девять и…

— Ты обещал мне, — говорю я, цепляясь в халат на груди. Меня крепко морозит и бросает в жар одновременно. Это просто нервы, но прямо сейчас я так вымотана, что у меня нет сил снова входить в чье-то положение. — Ты обещал побыть с Хельгом. Мне нужно поспать хотя бы пару часов.

— Женя, прости. — Игорь берется за ручку двери.

— Не возвращайся, если сейчас переступишь порог, — говорю я, и, наконец, испытываю огромное облегчение. — Если уходишь, то лучше прямо сейчас собирай вещи. Потому что я устала быть замужней вдовой.

Игорь останавливается. Он не отворачивается от двери, но продолжает стоять ко мне спиной, как будто ему станет нестерпимо больно, если посмотрит мне в глаза.

А я понимаю, что больше не готова молчать, прощать и делать вид, что все хорошо, когда на самом деле от моей семьи за последние полгода не осталось камня на камне. И самое ужасное, что прямо сейчас где-то внутри меня сидит острое чувство необходимости услышать: «Я ухожу». Потому что мириться и начинать все заново у меня не осталось моральных сил. Да и желания, кажется, тоже.

— Женя, пожалуйста, — Игорь сглатывает, пытается посмотреть на часы, но вспоминает, что я все еще здесь и позволяет руке плетью упасть вдоль тела. — Я не знаю, может быть, это просто паника — и Юля преувеличивает, но я просто не смогу сидеть в неведении.

— Сколько раз с момента рождения твоего сына его жизни угрожала опасность? — Я изо всех сил пытаюсь держать себя в руках, но я слишком вымотана, чтобы снова играть в терпение. Да мне уже и не хочется. — Сколько раз ты приезжал к почти мертвому сыну, а оказывалось, что Юле «просто показалось»?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не говори так, — пытается огрызаться Игорь. — Ты знаешь, что я уже потерял одного ребенка.

— И что? Второй автоматически должен заболеть от того, что на него просто попадает пыль? Или потому что его больной мамаше показалось, будто он не так икнул? Или все дело в том, что тебе хочется бежать на зов, потому что это твое кредо: спасать принцесс из башни с драконом, который сдох столетия назад?

Я могу быть сукой, когда мне больно. А сейчас мне больно как никогда в жизни. Даже когда ушел Артем и я медленно, кусок за куском, вырезала из себя надежду на его возвращение, мне не было так больно как сейчас. Просто тогда я хотела разрушить себя, а сейчас мне хочется уничтожать мир, в котором я не могу получить хотя бы маленькую крошку личного счастья. Просто потому, что я полная набитая дура и вместо того, чтобы делать, как Юля, молчала и терпела. И дотерпелась до того, что в ответ на мой повышенный тон Игорь все же оборачивается и смотрит на меня словно на сумасшедшую.

— Женя, что происходит?

Это — моя вина. Нужно было бить в набат до того, как от дома остались одни угли. Но ведь отношения — это работа двоих? Семья — это не только я, мое терпение и бестолковое желание сглаживать острые углы своим молчанием и пониманием. Пока я понимала и входила в положение, мой муж успел забыть, что у него уже есть семья, и это — не Юля.

— Уходи с вещами, Игорь, — спокойно повторяю я.

— Это ультиматум?

— Это попытка перестать разрешать вытирать об меня ноги.

— Ты просто устала на работе, — пытается успокоить он и тянется, чтобы знакомым жестом обнять меня за плечи.

Я шарахаюсь, словно от ядовитого растения, и взгляд Игоря за секунды гаснет, словно он только теперь начал понимать, что никакие разговоры уже не вернут ему прежнюю понимающую дурочку.

— У нас болеет сын, — нарочно с горечью говорю я. Работу я могу пережить даже без сна по несколько суток. Но Хельг только-только перестал температурить, и я еще не успела прийти в себя. — У меня болеет сын, — тише и спокойнее исправляю саму себя.

— Я должен ехать, — Игорь поворачивается и выходит за дверь.

Мы дошли до того, что даже просто разговоры о Хельге начинают его раздражать.

Мне не нужен такой мужчина.

Я прекрасно понимаю, что Игорю больно видеть в нем черты другого мужчины, но он брал меня в жены вот такую: с прошлым, в котором был другой, и о котором я, несмотря ни на что, не буду сожалеть. Мне тридцать два — в этом возрасте уже не стыдно за то, что я просто пыталась жить и быть счастливой.

Я спокойно закрываю дверь, иду в детскую и тихонько прикладываю ладонь ко лбу Хельга. Вздыхаю с облегчением и смотрю на вывалившуюся изо рта соску. А потом, просто наплевав на все, осторожно беру его на руки и сажусь в кресло-качалку, где проводила с ним целые ночи. Сын даже не просыпается, только смешно чмокает губами и удобнее устраивает голову у меня на плече. Он так быстро растет: сам знает, когда пора отказываться от бутылки и соски, уже вовсю бегает и везде сует свой любопытный нос.

Возможно, именно он будет единственным мужчиной, который будет меня любить без всяких оговорок.

Около шести, немного подремав, я перекладываю Хельга обратно в кроватку и делаю то, что давно пора было сделать: достаю пару дорожных чемоданов, куда аккуратно складываю рубашки и костюмы Игоря. Мне до такой степени все равно, что даже нет желания поплакать. Я действительно была одна все эти месяцы, я отвыкла от того, что у меня есть муж. Это все равно, что спустя годы горевать об ампутированной конечности.

Когда основные его вещи сложены, и чемоданы ждут хозяина в прихожей, я набираю номер Луки. После нашего последнего разговора мы ни разу не общались лично, только снова через переписку и третьих лиц. Но я не могу сказать его секретарю, что меня не будет на важном итоговом собрании, потому что после этого заявления и, зная позицию Луки, он вполне может захотеть меня уволить.

Начало восьмого утра — еще очень рано, но совещание в десять, так что Большой Б уже должен быть на ногах. Несколько раз я получала от него письма вообще посреди ночи.

— Что случилось? — без приветствия спрашивает Лука, отвечая на звонок.

— Откуда вы…

— Евгения, мы не общаемся уже кучу времени, — немного раздраженно поясняет он. — Вы бы не стали звонить ради штатных вопросов.

— У меня болеет сын, и так получилось, что сегодня мне не на кого его оставить даже на пару часов. И приехать с ним я тоже не могу — Хельг только перестал температурить после ветрянки. Мне жаль, что мои личные проблемы влияют на работу, но сейчас я, правда, не могу.

— Занимайтесь сыном, Евгения. То, что вы рвете зад больше остальных, мне и так известно. Если в течение следующих десяти дней я увижу вас в офисе — уволю.

Он даже не прощается, но я чувствую себя странно, разглядывая давно погасший экран телефона. А потом прикладываю пальцы к губам, чтобы осознать — это просто улыбка. Не вымученная, а искреннее счастливая.

Все-таки он видит, что я стараюсь.

Понимает и ценит.

Когда я успела стать зависимой от мнения моего строгого начальника?

А еще через час в домофон дважды настойчиво звонят. Я уверена, что это Игорь, поэтому открываю не спрашивая. Но на пороге квартиры стоит водитель Луки Ради с двумя увесистыми пакетами, которые переставляет через порог, желает доброго дня и уходит, словно в его лексиконе нет других слов.

В одном пакете лекарства, мази и еще всякие мелочи вроде памперсов, детских присыпок и кремов, а еще несколько видов импортных детских каш. В другом — экзотические фрукты, сыры и рыба. Отдельно лежит завернутый в бумагу еще горячий пакет, внутри которого домашняя выпечка, от одного запаха которой у меня текут слюнки.

И хочется, как дуре, реветь навзрыд.

Я устала быть МДЖ.

Мне хочется просто опереться на сильное плечо, закрыть глаза и знать, что даже если мир пойдет на дно, мой мужчина протянет носовой платок, скупо скажет «хватит реветь» и отправит нас на луну. Потому что он будет Настоящим Мужчиной.

Моим Настоящим Мужчиной.