Мои глаза мутнеют от слёз.

— Только я? Это уже не котируется. Нас двое, Лазарро. Двое. И я всегда буду любить тебя, но ты не примешь…

— Насрать! Приму! Если нужно, чтобы ты жила, значит, приму! Белоснежка…

Труба наклоняется ещё ниже, я не могу больше висеть. У меня скользят пальцы. У меня ноют мышцы. Мой вес куда больше, чем раньше. Я не в силах…

— Прошу тебя, Белоснежка. Прошу. Прости меня… прошу, прыгай ко мне. Я всегда поймаю. Всегда. Прыгай.

Я смотрю в его глаза всего секунду. В такие родные, любимые и полные страха. За меня. И это шанс… может быть, нет. Я не знаю. Но если не рискну, то никогда не узнаю.

Резко отталкиваюсь ногами и отпускаю металлическую трубу, она падает справа от меня, а я, прыгая, вытягиваюсь вся вверх и выкидываю вперёд руки. Лазарро рывком опускается и хватает меня за руки. Выставляю снова ноги, чтобы не задеть живот и быстро дышу.

— Вот так. — Он тянет меня наверх, но в какой-то момент я снова несусь вниз. Он отпускает мои руки. Я кричу. Это происходит так быстро, что даже не понимаю, выдумала ли я то, что он отпустил меня или же нет. Но Лазарро снова держит меня за руки.

Поднимаю голову наверх и вижу, что вокруг его шеи намотана верёвка.

— Отпусти её, ублюдок, — рычит Сэл, сжимая его горло. Меня всю трясёт от ужаса.

Лицо Лазарро краснеет. Его ноздри раздуваются, но он крепко держит меня. А я держу его ладонь.

— Твоя проповедь, Лазарь. Или со мной, или ни с кем. Помнишь её? Так вот я даю тебе шанс самому убить её, а вместе с ней и сына. Твоего сына. Эра Ромарисов закончится на вас с ней. Закончи её сам. Отпусти, и я дам тебе шанс сбежать. Отпусти эту суку, которая нарушила все твои правила. Отпусти, и пусть она сдохнет, как предательница. Она будет наказана. Она тайно забеременела от тебя. Она никогда тебя не любила…

— Я всегда тебя любила. И буду любить. Но он прав, отпусти. Спасись. Убей его. Лазарро, спаси себя и убей его! За всех! Убей, прошу! — кричу я.

Лазарро дёргается, а его глаза наполняются кровью. Он упрямо пытается тянуть меня наверх, даже лишённый кислорода. Сэл душит его. Он умирает.

— Лазарро… прошу тебя… отпусти меня… я люблю тебя… ты достоин любви… прости меня… прости, что не показала тебе, как сильно женщина может любить мужчину. Прости… за то, что ты так и не узнаешь того, что ребёнок не помеха этой любви. Прости…

Лазарро рычит и дёргает меня наверх. Он ударяет Сэла затылком и, видимо, ногами. Верёвка ослабевает. Лазарро тянет меня выше и выше, пока я снова не падаю. Тело Лазарро дёргается, и он шумно втягивает в себя воздух. Слышу смех Сэла, окровавленный нож появляется в окне. Он снова и снова ударяет им в бок Лазарро. На губах Лазарро проступает кровь, а я кричу от боли. Я плачу, наблюдая, как он умирает, и знаю, что умру вместе с ним. Он пытается держать меня из последних сил, смотрит мне в глаза, и я шепчу: «Люблю. Люблю так сильно. Отпусти. Отомсти ему».

Неожиданно что-то происходит. Я не могу этого видеть. Сэл перестаёт бить Лазарро ножом, наклоняясь ниже, с его губ стекает кровь, и Лазарро опускается ещё ниже. Животом ложится прямо на осколки, торчащие в раме. Они протыкают его тело, вызывая внутри меня волну очередного ужаса и боли.

— Белоснежка… ползи по мне… ползи… спаси двоих, — хрипит он.

— Нет… нет…

— Белоснежка, я тоже скучал. Ненавижу твои капризы… ползи, я не могу тебя больше держать. Прошу… ползи… спаси… нашего ребёнка.

Слёзы градом скатываются из глаз. Я цепляюсь за его руку, за запястья и поднимаюсь наверх. Осколки сильнее впиваются в его тело, и Лазарро кашляет кровью. Добираюсь до его лица. Нахожу его губы и целую.

— Обещай… что он не будет похож на меня… будет таким, как ты. Любимым…

— Клянусь, Лазарро, но я никогда не буду любить его больше, чем тебя, — бормочу ему в губы.

На его окровавленных губах появляется слабая улыбка.

— Зато умру… любимым одной… ползи. Не теряй времени. Ползи… Белоснежка… я…

Лазарро кашляет, и я понимаю, что ему больно. Он умирает. А я должна спасти. Его тоже. Я не могу позволить, чтобы он умер. Только не он! Только не Лазарро!

Я цепляюсь за его окровавленную рубашку. Я вижу, что Сэл ударил ножом его четыре раза в область почек. Ползу, плачу, захлёбываюсь слезами, но ползу по телу Лазарро.

Меня резко хватают за руки, и я визжу от страха.

— Винни, это я. Давай, — истерический смех срывается с губ. Карл тоже весь в крови и избитый тянет меня в комнату. Он затаскивает меня туда, и я падаю на пол. Меня всю трясёт.

— Лазарро… помоги… прошу, — шепчу севшим от паники голосом. Я смотрю вокруг. Это месиво из трупов. И в одном из них я узнаю Сэла. Пуля прошла прямо в лоб. Я ликую. Мне плевать, что он не мучился. Он сдох. Только это и важно.

— Лавиния…

Оборачиваюсь за звук знакомого голоса. Итан…

Я не успеваю ему ничего сказать, как Карл кладёт на пол Лазарро.

— Вызовите скорую! Вызовите! Здесь есть врач! Внизу! Притащите его сюда! — кричу, подползая к Лазарро. В этот момент мой живот скучивает от боли. Я вою от неё. Мне сложно дышать, но я касаюсь пальцами лица Лазарро. Я глажу его.

— Уго… вертолёт… кровь… она теряет ребёнка…

— Прошу тебя, не умирай. Не умирай, Лазарро. Дай мне ещё один шанс любить тебя… не умирай…

Боль скручивает моё сознание. Оно резко и быстро поглощается тьмой. Я падаю на тело Лазарро и стараюсь до последнего сжимать его руку в своей…

Глава 34

Порой не хочется просыпаться. Не хочется открывать глаза в чёртовом мире, где ты видела только кровь и боль. Не хочется знать, что будет дальше. Не хочется дышать и понимать, что ты больше спать не можешь. Не хочется слышать правду. Не хочется… снова надевать чёрное и бросать горсть земли на гроб. Не хочется осознавать, что чувство вины никуда не делось, оно лишь возросло в несколько раз. Не хочется жить вот так.

Но мне приходится открыть глаза. Да, именно приходится. Через ненавистную дымку сознания заставляю себя принять факт того, что не сдохла. Жива. И ещё буду жить. Это угнетает. Хочется выть от отчаяния и боли, моментально ворвавшейся в сердце. Хочется визжать, кричать и лупить себя, истерично вырывать волосы и страдать, чтобы запомнить это наказание за любовь. Но вокруг лишь молчание. Мрачное. Давящее. Кроме работающих аппаратов, справа от меня, я ничего не слышу. Бросаю взгляд на свой сердечный ритм, а затем у ребёнка. Я ещё беременна и уже не рада этому. Мне просто очень больно…

— Лазарро. — Слёзы скапливаются в глазах, и я тихо плачу. Смотрю на проклятую белую стену перед собой и вспоминаю всё, что произошло. Мне так больно. Моя грудь горит, и я не чувствую его. Не чувствую, что сердце Лазарро бьётся так же, как моё. Он где-то далеко от меня. Слишком далеко. Связь оборвалась. И мне безумно больно. Он умер. Его нет. Он отдал свою жизнь за нашу. Я не чувствую его! Не чувствую! Когда он был жив, то ощущения были иными! Сейчас они отличаются! Пустота! Она изъедает меня изнутри, и я не могу дышать нормально. Кислород перестаёт проникать в лёгкие. Я захлёбываюсь от солёных слёз. Ощущение хуже, чем когда я предвидела во сне его смерть. Словно мне в сердце вонзают нож, вытаскивают его и снова вонзают в затягивающуюся рану.

Господи, я не могу дышать…

Дверь в палату резко распахивается, и на изменение данных на экранах влетают врачи. Они подносят к моему лицу кислородную маску, но я дерусь с ними. Я кричу от боли в сердце! Выгибаюсь, пока не вдыхаю сладковатый дым. Он растворяет мою боль в тумане, отодвигая её на задний план и заставляя меня опять нырнуть в тёмные коридоры отчаяния и пустоты, в которых я ищу Лазарро. Открываю каждую дверь, и мне не страшно увидеть все его тайны. Я их знаю. Все. Мне не противно смотреть на его страхи. Я их люблю. Но самого Лазарро нигде нет.

— Лазарро, — из горла вырывается сдавленный шёпот. Я приоткрываю глаза, чувствуя, что мою руку сжимают сильнее. Моргаю несколько раз, и боль опять изводит меня. Она терзает меня. Я не чувствую его! Не чувствую!

— Винни, Винни, нет. Не снова. У тебя панические атаки, и так ты делаешь только хуже. Нет, дыши. — Карл кладёт ладонь мне на лоб и пытается заставить меня жить дальше. Но как? Как мне жить? Без него? Как?

— Лазарро, — хриплю я. — Лазарро… отдай его мне.

Скулю и закрываю глаза. Вой убивает меня, но я не могу иначе. Вой женщины, которая так сильно любила мужчину и видела, что он тоже любил её. Любил, чёрт возьми! Любил, не зная, как это делается! Любил и не смог сказать…

— Лавиния, тише. Это я.

Опять открываю глаза и вижу перед собой Итана. Его бровь рассечена, и на рану наложены швы. Губа сбоку распухла, но он живой.

— Лазарро…

— Не сейчас. Врачи едва смогли остановить кровотечение. Пришлось сделать несколько уколов, чтобы остановить родовую деятельность. Это было критичным…

— Моя жизнь критична, — шепчу я.

— Увы. Так и есть. Наш мир таков, Лавиния, но сейчас, прошу тебя, не делай себе хуже. Не делай ради ребёнка. Дай ему выжить. — Итан подносит к моим губам воду, и я делаю маленький глоток.

— Я хочу знать…

— Тебе ещё рано.

— Симон, Марта, Лара, Пабло и сотня других. Рано? Поздно, мать твою. Где Лазарро? Где Марта? Симон… он не смог… Симон. — У меня в глазах снова скапливаются слёзы.

— Лавиния, пожалуйста, — скулит Итан, притягивая мою голову к себе. Я не помню, обнимал ли он когда-нибудь меня. Но сейчас Итан обнимает меня. Прижимает к себе и качает в своих руках.

— Скажи мне… пожалуйста, что происходит? Симон выжил? Он же жив, да? Он просто… просто здесь, и ему сделали операцию, правда? — спрашивая, цепляюсь за его руку и всматриваюсь в его глаза.

— Нет, Лавиния. Симон погиб.

Упираюсь лбом в плечо Итана и плачу.

— Симон… Симон… он до последнего… понимаешь? Он закрыл меня собой. Он… видел, как… Лара…

— Лавиния, если будешь продолжать истерить и изводить себя, то я попрошу снова тебя усыпить. Нет, поняла меня? — Он хватает меня за плечи и встряхивает.

— Нет. Я не дам тебе извести себя из-за вины. Симон знал, на что шёл. Он знал и до последнего защищал тебя, как и клялся. Симон умер. Но он умер не для того, чтобы ты убила себя сейчас. Услышала меня? Мне позвать врачей? — повышая голос, Итан сурово смотрит на меня. Всхлипывая, мотаю головой.

— Нет, не надо врачей. Я не буду плакать, — шепчу.

— Будешь. Но не трави себя. Я расскажу тебе всё, если пообещаешь мне не убивать себя.

— Да… да… обещаю, — заикаясь, киваю я.

С тяжёлым вздохом Итан отпускает мои плечи и садится на кровать у моих ног.

— Марта мертва.

Жмурюсь и стискиваю губы. Не плакать… Марта! Прости меня… Марта!

— Ранения несовместимые с жизнью. Был повреждён позвоночник, когда Сэл швырнул её о стену. Она умерла на месте…

— Она дышала, — вставляю я.

— Нет. Не дышала. Тебе казалось. Тебе хотелось этого. Но нет. Она не могла дышать. Симон мёртв. Лара… здесь и говорить нечего. Ты сама знаешь, — он замолкает и бросает взгляд на дверь.

— Лазарро, — осторожно подаю голос.

Итан проводит ладонью по волосам, и его взгляд угасает.

— Нет… пожалуйста… он дышал. Он был тёплым, — молю я.

— Его ввели в искусственную кому. Ему удалили почки, но без них жить очень сложно. Недолго. Помимо этого, у него было ещё три ранения. Задеты мышцы. Рваные раны на животе. Повреждён кишечник. Ему сделали несколько операций, выводя на некоторое время из комы, а потом снова вводили в неё. Сейчас мы ждём разрешения, чтобы пересадить ему одну почку. Не было свободных, подходящих Лазарю. Но Фабио нашёл паренька, инвалида…

— Константин, — выдыхаю я.

— Да. Его именно так зовут. Откуда ты знаешь? — удивляется Итан.

— Так Лазарро жив? — игнорирую его вопрос.

— Не жив и не мёртв. Где-то между. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Его состояние критическое, близкое к гибели мозга. Но если операция по пересадке пройдёт успешно, то можно провести ещё две, тогда будет какой-то шанс. Пока его нет. В данный момент взяли анализы у Константина и подтвердили, что его органы подходят Лазарю. Паренёк может умереть…

— Господи, — шепчу я. — Почему умереть? Ведь такие операции проводятся часто.

— Он слаб по состоянию здоровья. Он инвалид с рождения, и для него это может быть летальным. Его органы тоже не совсем развиты для его возраста, поэтому шансы… минимальны.

Откидываюсь на подушки и глубоко вздыхаю.

— И что теперь? Что будет теперь? Сэл мёртв? Хотя бы одну хорошую новость скажи, — цежу я.

— Мёртв. Его убил Карл. Сначала обезвредил, пытался сохранить ему жизнь, но тот снова ринулся к Лазарю, и Карлу пришлось выстрелить…

— Сохранить его грёбаную жизнь? — выплёвываю я с отвращением.

— Думаю, он хотел для него другого наказания. Чтобы мучился, понимаешь? Одна пуля в лоб это слишком малая плата за то, что он сделал. За его предательство. Карл стремился именно к этому.

— А где Карл?

— Сейчас он заключён под стражу советом.

— Почему? — хмурясь, спрашиваю я.

— Потому что он убил Босса.

— Но… ведь Сэл ублюдок. Он спланировал травлю Лазарро. Он сделал всё, чтобы Лазарро убили.

— Именно так, но подтверждений этому пока нет. Я не могу быть допущен к документам семьи, да и уверен, что Сэл всё уничтожил. Весь компромат. Мёртвые не могут говорить, поэтому… надежда только на тебя, Лавиния.

Озадаченно приподнимаю брови.

— Это как?

— Совет требует, чтобы ты дала показания и рассказала, что случилось на самом деле.

— И они поверят слову шлюхи? — ехидно фыркаю.

— Они поверят слову любовницы Босса Ромарисов, который в данный момент находится при смерти из-за попытки убить его другим Боссом. Я, как временный Босс семьи Ромарис, отстаиваю наши права, и пытал нескольких, предложив им перейти в нашу семью. А также мы отлавливаем тех, кто сбежал, и тоже разговорим их. Поэтому сейчас твоё слово куда весомей, чем чьё-либо. На тебя покушался Босс другой семьи, а это нарушение правил. Но чтобы доказать это, тебе придётся предстать перед советом в ближайшее время, — он указывает взглядом на мой живот.

— Твой ребёнок может стать хорошим аргументом в нашу пользу, но я не хочу на тебя давить. Сейчас у тебя есть шанс уйти из семьи и, вообще, из этого мира и уехать. Я, как Босс семьи Ромарис, готов даровать тебе свободу от клятв, дать тебе деньги, чтобы ты жила подальше от нас. А мы… как-нибудь справимся. Я найду улики против семьи Басьено и доказательства того, что Сэл всё спланировал заранее.

— И ты думаешь, что я вас брошу? Брошу после того, как мне в ноги кинули голову Лары? После того как Симон своим телом защищал меня и пожертвовал жизнью? После того как Марта пережила насилие, разрыв сердца от боли предательства любимого мужчины и узнала, что он намеренно убил их сына? Ни черта подобного. Мне не страшно выплюнуть всё это им в лицо. Я хочу, чтобы они отравились от своей злобы и желчи против нашей семьи Ромарис, — обозлённо рычу.

Итан слабо улыбается и берёт мою руку в свою.

— Конечно, я знал, что ты поступишь именно так. И клянусь, что если Лазарь не выкарабкается, то я буду защищать тебя и твоего ребёнка. Он будет следующим Боссом семьи Ромарис. Это его путь. Путь с виду тот же, какой был у его отца, но он не будет бояться чувствовать себя живым. Я клянусь, Лавиния. Клянусь. — Итан крепче сжимает мою ладонь.

— Поэтому я его не чувствую. Он в коме. Его сознание отключено, — бормочу я.

— Лавиния…

— Вы приехали раньше. Ты и он. Вы были только вдвоём. Он знал, что ты предал его и не убил тебя? — шепчу я.

— Он дал мне шанс найти тебя живой и вытащить оттуда. Конечно, сначала он порывался меня прикончить, когда догадался обо всём. Сэл науживал его каждый раз. Он якобы помогал, но это было подозрительно. Сэл убеждал Лазаря в том, что женщин нужно отпускать, как это сделал он с Мартой, и что они уходят, когда перестают любить и видеть в мужчине ценность. Сэл изводил его. Все мои слова Лазарь воспринимал в штыки. Он рыскал очень долго, пока Карл не пропал. Лазарь сразу заподозрил Марту, но о её прошлой жизни было мало что известно. Сэл подчистил всё. И тогда Лазарь поехал к её семье. Их местоположение тоже было засекречено, но благодаря выпискам многолетней давности, первым переводам из банка, где Лазарь держит контрольный пакет акций, он определил их местонахождение. Да, было паршиво везде. Дерьмо творилось. С каждым днём появлялось всё больше и больше предателей. Всплывала самая ужасная информация о нас. Предавали каждую минуту. Мы теряли власть, но Лазарь ничего не делал. Он искал. Искал, как безумный. Но не сначала. После того как ты пропала, целую неделю он, вообще, ничего не делал. Он не пил. Не убивал. Ничего. Просто молчал и наблюдал. Пока в одну из ночей я не услышал крик. Он орал так, словно его режут. Во сне. Я дежурил в доме, поэтому пришёл к нему… — Итан сглатывает и прочищает горло.

— Я не мог его разбудить долгое время. Было ощущение, что из него бесов изгоняют. Он орал и орал. Дрался с кем-то и махал кулаками, пока сам не проснулся. И что-то изменилось. Липкий пот покрывал его тело. Он схватил подушку, на которой ты когда-то спала и вдохнул запах, как ищейка. Его глаза стали безумными. Он начал искать. Тебя. Думаю, он снова почувствовал холод, как в тот раз. Холодная…

— Да, он повторял это. Чувство смерти. Я тоже это чувствовала там. Я знала, что меня убьют. И его тоже. Я была уверена в этом, — тихо говорю.

— Никогда не пойму этого, но так и случилось. В общем, Лазарь обнаружил дом, где вы должны были прятаться. Он намеревался ехать туда раньше, но его вызвали на совет, где и приговорили к наказанию. Его никогда не волновало, что ему скажут и в чём его обвинят. Я был рядом и заметил, что Лазарь приблизился к Сэлу, который начал торопливо высказывать сожаления о том, что ему грозит. Он нюхал его. Он не слушал, а нюхал. А потом его кулак сжался. Я всё понял. Лазарь нашёл предателя, который был так близко. Лазарь ушёл без каких-либо слов. Конечно, его пытались остановить, но это Лазарь. Его можно остановить только пулей. И пытались… конечно, пытались. Он убивал, как безумный, и мы сбежали. Мы гнали долгое время, пока не оказались на месте. Он действовал очень быстро и чётко. Сэл тоже догадался, что его раскрыли, и приехал раньше нас. Он притащил в тот дом всех своих людей. Их было много. Мы заметили, что в доме что-то происходит…

— Я вытащила Симона из погреба, убила и… пыталась, — горько вставляю.

— Ты молодец, Лавиния. Ты умница. Но мы заметили, как возвращается Марта. Именно она. Приехала на такси и вышла из него. Её сразу же схватили, и вот тогда мы начали собираться. Мы потеряли много времени. Открытая местность. Нас окружали, пока не появились Карл и Уго со своими людьми. Уго пытался найти оправдания Лазарю. Он вытащил всё дерьмо даже Ренато, доказывая, что Лазарь всегда следовал правилам, но Уго просто не хотели слушать. Их задача была уничтожить Ромарисов, ведь такой шанс предоставляется только раз в жизни, и они решили воспользоваться им. Думаю, что без людей Уго и самого Карла мы бы не справились. Карл был в Испании. У Анхеля. Он прилетел на его самолёте после звонка Марты. Она рассказала о ситуации, и Анхель решил отпустить Карла из плена в память о тебе. Я не знаю подробностей, это всё, что Карл рассказал. И он плакал над телом Марты. Скулил, а потом лупил своего отца. Лупил так обозлённо, с такой болью… это было страшно. Мы все кого-то потеряли, но сейчас должны думать о том, кого можно спасти. Это ты и твой ребёнок. Поэтому я хочу, чтобы ты знала, Лавиния. Я был не прав. Я ошибся, считая, что Лазарь никогда не сможет вырваться из оков прошлого. И я убеждаю тебя в том, что ещё до того момента, когда Лазарь лёг своим телом на стекло, чтобы ты выжила, и не только ты, но и ребёнок, он признался себе в том, что любит. Для него действия всегда громче слов, Лавиния. И он готов умереть, только бы вы дышали. Ты, вместе с ребёнком, без него. Ему плевать. Главное для него ты, а остальное он примет. Ты его молитва. Ты его божество. Ты его женщина. Поэтому не вини себя в том, что сбежала. Не вини себя за то, что всё случилось именно так. Даже с такими потерями жизнь продолжается. Смерти никогда не бывают напрасными. И я горжусь тем, что помог тебе сбежать. Горжусь тем, что рискнул и выбрал будущее. Горжусь, даже если меня убьют за предательство, я бы поступил так же. Горжусь тем, что знал Симона и Лару. Я рад тому, что ошибся в тебе. Рад, что был идиотом и стал лучше. Рад понимать, что Лазарь Ромарис, наконец-то, был любим тобой и нашёл для себя причину, чтобы добровольно опуститься на колени.

От слов Итана по щеке скатывается слеза. Он приближается ко мне и целует меня в лоб.

— И прошу тебя, сохрани наше будущее. Пусть этот ребёнок никогда не узнает страха быть не любимым из-за мужчины, из-за своего отца. Ты умная женщина, Лавиния, и единственная, кто может быть продолжением исповеди Лазаря Ромариса. Ты сильная, но сейчас тебе нужна помощь. Не отвергай её. Обещаешь? Даже если он умрёт? Обещаешь, что не бросишь нашу семью? — спрашивает Итан, и я киваю с комом в горле.

— Обещаю, что всегда буду верна семье Ромарис и её Боссу, — выдавливаю из себя.

— А сейчас прости, но тебе нужен отдых. Ты физически изнурена, как и ребёнок. Он очень упрямый. Есть в кого. — Итан дарит мне улыбку и нажимает на кнопку вызова персонала.

— Не усыпляй меня, — скулю я.

— Я живу на благо нашей семьи, Лавиния. А ты сейчас для нас самая главная задача. Прости меня…

Покорно закрываю глаза. Я понимаю, зачем он это делает. Я не дёргаюсь, когда раздаётся его приказ о кислородной маске. Я принимаю это и проваливаюсь в темноту.

Глава 35

Многие люди стремятся попасть на похороны, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Но кому? Мёртвым? Это смешно. Перед тобой лежат лишь тела. Куски плоти. Они даже выглядят иначе, чем при жизни. Им точно всё равно, пришёл ты или нет. Им всё равно, сколько стоят цветы, которые ты принёс. Им откровенно плевать, плачешь ты или нет. Это трупы. Тела. Оболочка. Набор органов без жизни. Так кому нужно почтение? Живым. Именно живые обожают повышать свою значимость за счёт мёртвых. Они демонстрируют муки совести, страдания и вытирают скупые слёзы. Они торжественно возлагают цветы на могилу и поправляют свои дорогостоящие чёрные наряды, одновременно демонстрируя власть и то, что у них неизвестно откуда появилось сердце для соболезнований. Бред. Это настолько же противно, как и откровенное лицемерие. Я это поняла лишь сейчас, когда мне не удалось поехать на похороны тех, кто погиб, и нормально попрощаться с Мартой, Симоном и Ларой, как это происходит в обычном мире. Но я увидела всё иначе. Этот маскарад никому не нужен. Траурные процессии тоже. Всё, что важно после смерти — воспоминания. У меня они отнюдь не радужные. К сожалению, этого уже не изменить. Факт этого создаёт пустоту в моей груди. Я теряю причины, чтобы жить. И не могу не винить себя. Просто пойти дальше? Да, наверное, это легко, когда ты никого не любишь. Легко. А что делать тем, кому не легко? Как найти смысл в каждом поступке? Кто поможет? Никто. И вот меня бросили в эту пустую яму, в которой всё становится однообразным.

Оглядываю нескольких мужчин, окруживших мою больничную койку. Каждый из них постоянно задерживает свой взгляд на моём большом животе и мониторах, которые показывают сердцебиение ребёнка. Я видела в их глазах страх, злость и ненависть. Различила в них зависть, ярость и недоверие. Но мне всё равно. Я спокойно жду следующего вопроса.

— Итак, Лавиния, значит, ты подтверждаешь тот факт, что убийство Ноэль было заказом семьи Басьено и их Босса? — сухо интересуются у меня.

— Да. Именно так. У меня нет прямых доказательств, к примеру, записи, но есть несколько событий, по которым можно проследить ход случившегося. На камерах дома, в котором я жила, должно быть зафиксировано появление Сэла за несколько дней до этого. Поздно ночью. Затем, на ужине он выводит всех из дома, чтобы я могла забрать Ноэль. Далее, в мэрии, он вошёл следом за мной в дамскую уборную. Если там есть камеры, то разговор записан. Если нет, то это и не важно. Сэл пришёл узнать, как умерла Ноэль.

— Но ты её не убивала, — мрачно говорит Уго.

— Нет, я не смогла. Я всё подготовила, и Сэл знал об этом. Он установил камеры на деревьях. Я не смогла убить Ноэль. Появился Лазарро и сделал это. Он мог, конечно же, ничего не предпринимать, но все мы знаем правила. Лазарро выбрал мою жизнь, а не Ноэль. И да, он нарушил своё обещание и данное слово, но не по своей вине. Остальное я вам уже рассказала, — пожимаю плечами.

— Думаю, что никто не будет отрицать моих слов о том, что Сэл тайно встречался со всеми вами, исключая Уго, которого вы не звали на встречу. Потому что Сэл был уверен в том, что Уго поддержит Лазарро, как и Карла. Он всё передаст им, а это было невыгодно Сэлу, и вы это поощряли. Вы настолько были увлечены близкой победой, что не придали значения многому. И этот перекрёстный допрос откровенная ерунда, потому что вы уже знаете, что я говорю правду, и мне бессмысленно что-то скрывать, как и кого-то выгораживать. Поэтому предлагаю вам отправиться восвояси, а я пообедаю и отдохну. В моём состоянии полезен сон, — снисходительно улыбаясь, добавляю я.

— Не тебе решать, что мы будем делать…

— Почему нет? Вы находитесь на моей территории. На территории семьи Ромарис. И не заставляйте меня видеть в вас угрозу для моего ребёнка. А я её уже ощущаю. Помимо этого, нападение на чужой территории приравнивается к началу войны. Вы уверены, что хотите этого? Фабио Романо здесь, и насколько я слышала, что Дон Анхель уже на пути сюда, а я могу назвать ещё несколько глав семей, которые или здесь, или уже едут сюда, чтобы помочь семье Ромарис и восстановить справедливость. Я не говорю уже о самом Боссе семьи Ромарис. Когда он очнётся, то будет очень обижен. Мы все знаем, насколько Лазарро капризен. Поэтому я отвечу на последний вопрос, и затем мне нужно в туалет. Знаете, беременность такая зараза. Особенно на последних сроках, постоянно хочется в туалет, — нагло ухмыляюсь, поглаживая живот. И мне бы ощутить удовлетворение, что я попала в цель своими словами. Мне бы порадоваться тому, что ничто и никто больше не угрожает Лазарро. Но я лишь бездушно играю свою роль. В моей голове абсолютно другие мысли.

— Лавиния, да, у нас есть ещё один вопрос. Карл утверждает, что это он убил Босса. Но никто не может подтвердить этого, кроме тебя или Лазаря. Ввиду того что Лазарь в данный момент находится на операционном столе, то остаёшься только ты, — произносит Уго и внимательно смотрит на меня.

— Конечно.

— Кто убил Сэла Басьено?

Поворачиваю голову к спрашивающему.

— Лазарро, — отвечаю я, и в палате повисает тишина. Итан недоумённо смотрит на меня, как и остальные.

— Но Карл уверен, что это он убил своего отца, — с рычанием возмущаются моим словам.

— Конечно, он будет так говорить, ведь ему очень больно. Его предал родной человек. Он заставил его лететь в Испанию и подготовил ему смертельную ловушку. А как бы вы поступили на его месте? Отдали лавры ядовитой славы другому? Нет, ведь это месть через сильное горе в груди. Это личное. Но Карл не убивал Сэла. Он оторвал его от Лазарро, когда тот протыкал его тело ножом. Тогда Лазарро отпустил одну мою руку и повернулся. Он выстрелил в Сэла из пистолета, который, как предполагаю, лежал возле его ног. Карл же появился позже, когда я уже доползла до рамы. Несостыковка временных отрезков. А там думайте, как вам удобно. Кто я такая, чтобы вы воспринимали мои слова за чистую монету, не так ли? — хмыкая, опираюсь рукой на постель и соскальзываю на пол. Мои босые ноги касаются холодного пола.

— Мы ещё не закончили…

— Я закончила. А вы…, — оборачиваюсь и смиряю всех взглядом, — можете закончить в любой другой палате. Вы знаете, что Лазарро невиновен. Вы просрали шанс уничтожить семью Ромарис, но тянете время. Тяните и дальше, а вот у меня его нет. Ребёнок давит мне на мочевой пузырь, и я уже достаточно времени провела взаперти. Я уже достаточно видела жестокости и смертей перед своими глазами. Я видела, как самый добрый мужчина пожертвовал собой ради меня и разбился, а его тело было полностью изуродовано пулями. Я видела, как невероятная, сильная и сломленная любовью женщина до последнего дралась, чтобы отомстить за убийство своего сына и защитить меня. Я многое видела, поэтому имею право закончить тогда, когда захочу сходить в туалет. Ведь там, пока ваш друг и соратник Сэл Басьено науживал вас, мне приходилось мочиться в горшок в отличие от вас. Так что, думаю, что больше никто не будет против, если я схожу в туалет нормально.

Хлопаю за собой дверью и глубоко вздыхаю. Конечно, мне нужно в туалет, но не настолько, чтобы хвататься за этот вариант, как за спасительную соломинку. Мне просто противно видеть их. Кроме Уго, разумеется, потому что он встал на сторону Карла и Лазарро. Он пошёл против совета и приказов, хотя знал, что это может грозить ему местом. Уго только недавно стал Боссом и легко мог всё потерять, но он не пошёл против совести, как сделал бы это Ренато. Поэтому я его уважаю, а остальных даже не буду запоминать в своей голове. Да и тот факт, что они припёрлись ко мне ни свет ни заря, лишив шанса поехать на похороны Марты и Симона, меня злит и разрушает. Хочется плакать от несправедливости. Я не смирилась с их смертью. Не смирилась с тем, что я потеряла близких мне людей. Не смирилась с тем, что Лазарро до сих пор находится в искусственной коме. Не смирилась с тем, что я едва могу ходить без болей. Не смирилась с тем, что Карла держат, как чёртового преступника, на привязи и за решёткой. Не смирилась с тем, что все указывают мне, что я должна делать и что говорить. Не смирилась с тем, что жива… не смирилась.

— Какого хрена ты сделала? — Едва выхожу из личной туалетной комнаты, так Итан хватает меня за локоть и грубо толкает к постели.

— Ты подставила Лазаря. Зачем? Мстишь ему? За то, что он сначала не принял тебя и издевался над тобой? А ты что, думала, что в сказку попала? Как ты могла? Я рассчитывал на тебя, чёрт возьми! Я на тебя рассчитывал, а ты взяла и обманула их! Карл убил Сэла, а не Лазарь. Ты выбрала подходящее время, когда он не может за себя ответить. Не думал я, что ты такое выкинешь, Лавиния. Я был о тебе лучшего мнения. Ты предала семью и подставила Босса. Какая же ты… — Итан злобно поджимает губы и, резко развернувшись, вылетает из моей палаты.

С горечью в душе приподнимаю уголок губ и сажусь на кровать, придерживая живот, словно он упадёт, и ему будет больно, как было больно и мне, когда я всё же упала на дно отчаяния и вины.

Из-за моего ужасного и слабого состояния здоровья, меня постоянно пичкают витаминами, ставят какие-то капельницы и требуют только лежать в кровати. Я знаю, что у меня было кровотечение, которое едва смогли остановить. Конечно, они могли провести операцию и вытащить ребёнка из меня. Он бы подрос в боксе для недоношенных, но я могла не выжить на восемьдесят процентов. Да я, в принципе, и не надеюсь выжить.

Моё настроение с каждым часом становится всё хуже и хуже. Я больше не хочу ни о чём думать, ни с кем говорить, ничего решать, ни о чём слышать. Я хочу закрыть глаза и быть свободной.

Новое утро ничем не отличается от предыдущего. Сначала завтрак. Затем врач проверяет моё состояние, делает УЗИ и записывает всё в карту, желая хорошего дня и отдыха. Только вот день дерьмо, как и вчера. Итан не вернулся, я ничего не могу узнать о Лазарро… да и… если честно, стараюсь о нём не думать. Я пытаюсь… каждую минуту забивать свою голову другим, но не тем, что ему должны были пересадить почку Константина. Я больше не верю в хорошее…

Бросаю взгляд на открывающуюся дверь палаты и натягиваю улыбку.

— Дон Фабио, — шепчу я при виде мужчины. Он уставший, с тёмными кругами под глазами из-за недосыпа, но активный и энергичный, каким я его и запомнила.

— Лавиния. Прости за то, что раньше не зашёл, были слишком напряжённые дни. — Фабио тоже натягивает улыбку для меня и пододвигает стул к моей кровати.

— Представляю. Константин знал на что шёл? — сухо спрашиваю.

— Да. Я его предупредил. Я объяснил ему все риски. Я отговаривал… Наверное, паршиво с моей стороны, но он слабее Лазаря. Константин инвалид, и некоторые органы у него недоразвиты. Он ещё не пришёл в себя, а у Лазаря положительная динамика. Я плохой человек. — Его плечи поникают, и мне становится ещё грустнее, чем пару минут назад.

— Вы не плохой человек, Дон Фабио, просто у каждого из нас вои приоритеты. Тем более вы прекрасно знаете своего племянника. Он никогда не оценит того, что сделал для него брат. Лазарро не умеет благодарить. Он умеет только брать, а отдаёт лишь в крайнем случае. Он живёт на максимуме. И у него нет времени остановиться, чтобы оглянуться и увидеть людей, которые погибают ради него и дарят ему будущее. Вы не плохой человек. Вы всего лишь умеете любить, — с горечью в голосе шепчу я.

Фабио несколько раз кивает мне, его задумчивый взгляд пробегается по моему телу и задерживается на животе.

— Ты правильно всё сделала, Лавиния. Правильно. Да, и я советовал бы тебе уезжать отсюда. Я был прав, этот мир тебя не отпустит, потому что он нуждается в тебе куда сильнее, чем ты в нём. И ты должна уехать. Я перестал верить в то, что мой племянник когда-нибудь будет иметь шанс на другую жизнь. Я вижу в нём своего брата. Его худшую копию. Мне очень жаль, Лавиния, что ты любишь это чудовище. — Фабио наклоняется корпусом ко мне ближе и берёт мою руку в свою.

— И вы не ненавидите меня? Ведь Изабелл…

— Да прекрати. Я не идиот, как и Лазарь. Мы давно это знали. И я был готов к этому. Изабелл поступила плохо, и я не буду мстить тебе за неё, как сделал Амато. Изабелл выбрала свою дорогу, я её туда не толкал. Значит, моей вины нет в том, что она умерла, как и твоей. Мы не можем отвечать за поступки других. Нужно учиться не брать ответственность за чувства людей. Мы можем отвечать только за себя. Это куда проще, и жизнь тоже будет легче, когда мы перестанем перекладывать вину за ошибки других на себя. К примеру, Симон…

— Прошу, не надо. — Жмурюсь от боли в груди и отворачиваюсь.

— Ты винишь и травишь себя. Но знаешь, что, Лавиния? Симон взрослый мужчина. У него было несколько шансов сбежать, но он выбрал для себя то, во что верил. То, что давало ему силы. И он знал, на что шёл. В этом проблема. Ты думаешь, что он был идиотом, который просто бегал и размахивал пушкой. Это не так. Он чётко понимал, что умрёт, если закроет тебя собой. Он чётко знал, как обернётся тот или иной его шаг. Поэтому это его выбор. И Марта… она искала смерти, Лавиния. Вспомни себя. Когда умирает человек, которого ты любишь, то и женщина теряет смысл жить дальше. А если прибавить сюда тот факт, что долгие годы Сэл врал ей, использовал её и убил тех, кого она любила, то у Марты просто не было будущего, Лавиния. Не было. И я прошу тебя, не злись на них и на себя за то, что кто-то ушёл раньше тебя. Стал свободным, а тебе придётся жить дальше и решать проблемы. — Фабио похлопывает меня по руке, и я хлюпаю носом, быстро вытирая выкатившуюся слезу.

— Я тоже потеряла смысл, — шёпотом признаюсь. — Потеряла веру. Потеряла любовь. Потеряла себя. Я ничего не хочу, даже этого ребёнка. Кажется, что я перестала любить. Я словно в пустоте, и не хочу оттуда выбираться. Я отдала так много людям, Фабио… много, что ничего не оставила себе. У меня нет сил.

Понимание сквозит в его тёплом карем взгляде. Мужчина гладит меня по щеке и слабо улыбается.

— Это опустошение, Лавиния. Порой мы, действительно, отдаём слишком много людям, а когда они умирают, уходят и предают, то считаем, что сделали это бессмысленно. Ведь не окупилось. Не вернулось. Не переживай, силы имеют свойство восстанавливаться, а ты пережила слишком много драматичных моментов. Тем более, ты беременна, и я стану дедушкой. Надеюсь, что Лазарь сделает правильный выбор…

— Не надо. Прошу, не убеждайте меня в том, что он любит и изменится. Я тоже в это верила. Слишком часто верила в него и его любовь ко мне. Когда висела там, то он говорил, что примет… нет… он считал, что умирает. Люди всегда обещают и клянутся во многом перед смертью, потому что не нужно нести ответственность за эти слова. А когда смерть проходит мимо, то забирают свои слова обратно. Я сама такая, Фабио. Сама клялась, что больше не буду терять время. Но упустила много. Я забылась, потерялась и теперь брожу в пустоте. Но… не хочу об этом. Лучше скажите, когда можно будет увидеть Константина? Я бы очень хотела встретиться с ним. — Мотаю головой, запрещая себе снова думать о Лазарро и о том, что будет, когда он встанет на ноги.

— Пока у меня нет никакой информации, Лавиния. Константин ещё не пришёл в себя. Как только он очнётся, то за ним будут следить врачи, и только они могут дать разрешение поговорить с ним. Я сам смотрю на него через стекло. И я надеюсь… надеюсь, что Лазарь поймёт — он не один. Ему не нужно быть одиноким, это бессмысленно. Он долгое время был один, но ничего хорошего не видел. Он старался снова быть один, когда ты была рядом, и постоянно терял тебя. Так в чём суть одиночества? Нет её. Но не буду тебя угнетать дальше. Тебе нужны силы. — Фабио поднимается и целует меня в лоб.

Он направляется к двери, но оборачивается.

— А пол уже известен? Кто у нас родится? — тихо и осторожно интересуется он.

— Мальчик.

На лице Фабио расцветает улыбка. Глаза за секунду начинают сверкать от слёз радости.

— Береги себя, Лавиния. Немного позже я снова зайду к тебе.

Киваю ему и, тяжело вздыхая, ложусь обратно на подушки.

Глава 36

— Ваше состояние стабилизировалось, мисс Браун. Я рад видеть, что нам удалось избежать преждевременных родов и проблем с вашим здоровьем. Но я хочу оставить вас в госпитале ещё на несколько дней, чтобы удостовериться на сто процентов, что вы доходите назначенный срок. Я назначил вам дату операции на всякий случай, но мы будем ожидать естественный процесс начала родовой деятельности. У вас есть какие-то вопросы ко мне?

Безынтересно слушаю врача и отрицательно качаю головой.

— Хорошо. Отдыхайте. Вам можно немного погулять во внутреннем дворике. Сообщите о своём желании вашей охране, и они передадут об этом медсестре. Она довезёт вас в кресле для вашего комфорта. Вы что-то ещё хотите? Может быть, попросить привезти какие-то личные вещи для вас?

— Нет. Я буду спать. — Опускаюсь на кровать и закрываю глаза.

Врач уходит, так и не получив от меня никаких эмоций. С каждым днём мне просто становится всё хуже и хуже. Я потеряла себя. Потеряла причины, чтобы что-то хотеть. Я просто чувствую себя сосудом, в котором растёт другой человек. Я делаю всё на автомате. Ем. Сплю. Говорю. Слушаю лекции по уходу за ребёнком и занимаюсь на фитболе. Всё. Моя жизнь серая и никчёмная. Жду того момента, когда ребёнок родится, а я умру. Я хочу этого…

— Мэм.

Дёргаюсь, когда в палату входит один из мужчин охраны, дежурящих у двери. Так называл меня Симон. Мёртвый Симон. Погибший Симон. Получивший множество пуль Симон. Разбившийся Симон…

— К вам посетитель. Дон Анхель. Он просит вас о разговоре с ним. Вы хотите его видеть?

Глубоко вздыхаю и пожимаю плечами.

— Пусть заходит.

На самом деле мне всё равно. Даже посещение палаты Константина не помогло вернуть ту искру в сердце. Я видела его. Говорила с ним. Играла роль счастливой женщины, которая убеждала его, что он самый сильный парень в этом мире. Он мужчина и поступил благородно. Да кто здесь, вообще, ценит чёртово благородство? Кому нужна доброта? Нет. Этот мир убивает сердца, превращая их в камень.

— Лавиния, — широко улыбаясь и держа в руках охапку цветов, в палату входит Анхель. Он кладёт цветы на диван и подходит ко мне.

Молча прищуриваюсь, пытаясь разгадать, что конкретно ему от меня нужно.

— Не злись. Я ведь не знал, что Карл не был виновен в убийстве Хесуса…

— Что? Хесус мёртв? — шокировано шепчу я.

— Да. Он умер от наркотиков, которые были пропитаны ядом. Подарок Карла на его день рождения. Ты не знала?

— Нет. Карл бы никогда так не поступил. Он…

— Теперь я об этом в курсе. Но тогда и понятия не имел. Сэл не отрицал и сообщил, что его сын поступил так, как считал нужным. И он наказывать его не будет. Это, конечно же, разозлило меня. Сильно разозлило, я был в трауре. Я места себе не находил, пока неожиданно сам Карл не приехал в Испанию. Он скрывался от меня. Убивал моих людей, и мне пришлось поймать его, а потом заточить в темницу. Пытать… мне очень стыдно, что я ошибся. Но когда позвонила Марта и передала мне, что у вас происходит, то я сразу же отпустил его. Накормил, привёл в порядок и отправил с ним своих людей. Я пытался помочь. Мне жаль, что очень поздно. Прости меня, Лавиния, — с горечью в голосе произносит Анхель.

— Ещё одна смерть. Смерть мужчины, у которого было будущее. Смерть. Их так много, да? Смерть и снова смерть. Столько жертв и ради чего? Ради меня? Нет. Ради власти. Ради сумасшествия. Противно. Гадко. Ещё одна смерть человека, которого я знала. Соболезную, — шепчу с болью в голосе.

— Мы всегда будем терять людей, Лавиния. Такова жизнь…

— Ложь. Это не жизнь, а ваш выбор. Каждый из вас жаждет быть сильнее, могущественнее и жёстче. Вас ничто не волнует, кроме мести и насилия. Так что не надо убеждать меня в том, что потери — это нормально. Нет ненормально, если они произошли неестественным образом. Многие погибли насильственной смертью, и это ваша вина. Тех, кто всё никак не нажрётся своей властью, — с отвращением выплёвываю я.

— Я понимаю твои чувства. Я лишь зашёл узнать, как ты, и нужно ли тебе что-то? — Анхель меняет тему, а у меня всё в груди горит от несправедливости. Горит огнём, который убивает последние хорошие моменты в моей памяти. Он сжигает все надежды, оставляя после себя безжизненный пепел.

— Ничего не нужно. Уходите. — Отворачиваюсь и смотрю в окно.

— Хорошо. Но я ещё хотел бы сказать, что не собирался тебя насиловать. Лазарь попросил немного интриги для тебя, а потом, как придурок, связал меня. Я никогда бы не поступил так с тобой. Мне жаль, что ты оказалась самым лучшим в нашей жизни. И это лучшее убили. Надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь. До встречи, Лавиния, буду молить Бога, чтобы она состоялась.

Очередной обман. Даже не удивлена. Я абсолютно не испытываю никаких чувств по отношению к поступкам Лазарро. С каждым днём он всё больше и больше отдаляется от меня, превращаясь в смутное воспоминание.

Ко мне редко кто-то заходит. Фабио раз в день и медсестра, проверяющая моё состояние, как и приносящая мне еду. Всё. Больше никто. Итана нет, и я не знаю последних новостей, потому что отказалась от них. Хочу просто тихо дожить последние несколько недель.

Устало поворачиваюсь к двери, когда она открывается. На пороге появляется Карл, и моё сердце сжимается от стыда за то, что я не уберегла Марту. Он тихо подходит ко мне и молчит, как и я. Он не улыбается, как раньше. Его лицо мрачное и печальное. Его едва тёплые пальцы касаются моих холодных, и я дёргаюсь от этого прикосновения. Оно обжигает надеждой, но она сразу же гаснет в моей груди.

— Винни, — шепчет Карл, опускаясь на мою кровать.

— Прости, — выдавливаю из себя. Я не видела его с того дня, когда он помог мне забраться обратно в комнату. Знаю, что он был здесь, в палате, но я лишь слышала его голос, но не видела его самого. И сейчас смотреть ему в глаза стыдно. Безумно стыдно.

— Я не виню. Не виню тебя. Не надо. — Он целует мою ладонь и прижимает к своей щеке.

— Ты свободен? Они… не собираются тебя убить? — со страхом шепчу я.

— Нет, нет, — отрицательно качая головой, Карл мягко улыбается мне. — Состоялся совет в палате Лазаря. Конечно, он ещё не в состоянии размахивать пушкой, но авторитет не потерял. Ты сказала им, что не я убил Сэла.

— Да, именно так, — киваю, замечая, что больше он не называет его отцом. И это так ужасно. Почему же мужчины, подобные им, никогда не могут быть нормальными отцами такими, как был мой? Почему для них это невыполнимо? Каждый из их отцов предал своих детей, мучил, травил, насиловал морально и физически. Откуда в их крови столько ненависти к своим детям?

— Но это был я, — понижает голос Карл. — Я пустил этому ублюдку пулу в лоб, когда он поднялся, чтобы добить Лазаря и не дать ему вытащить тебя. Отпустить твои руки. Зачем? Почему?

— Разве это важно? — с горечью усмехаюсь.

— Нет, но… пустое, ты права. В общем, Лазарь предложил мою кандидатуру на пост Босса семьи Басьено.

Удивляясь, приподнимаю брови.

— Сам?

— Да, меня тоже это шокировало. Я бы на его месте уничтожил соперника, но он был в здравом уме. Он проголосовал за меня первым, затем Уго, а остальным ничего не оставалось, потому что Лазарь был крайне убедителен в своих утверждениях, что я должен стать Боссом и прекратить всё это дерьмо. Очистить семью Басьено от предателей. Конечно, Лазарь выражался куда более откровенно и обличал каждого из этих козлов. Он всегда умел вывернуть всё так, что начинаешь верить в ложь больше, чем в правду. Даже зная, что там было, на несколько минут засомневался и подумал, а было ли всё именно так, как сам помню или же я был слишком напуган? Это странно. Но всё закончилось. Ввиду траура в нашей семье праздник откладывается на месяц или больше. Я пока не знаю, за что хвататься, что делать и куда идти. Хочется всё бросить и просто скулить от горя. Скулить, оттого что я был таким глупым, ведь чувствовал, что-то не так, Сэл чего-то недоговаривает, легко отпустил Марту и науживал Лазаря. Отправил меня по ложным следам в лапы Анхеля, и только там до меня дошло — меня утилизировали. Убийство Хесуса повесили на мои плечи, якобы месть с моей стороны за прошлое. Если бы не Марта, то меня бы убили.

При упоминании имени подруги у меня на глазах выступают слёзы.

— Винни, — Карл вытирает слезу на моей щеке.

— Это я виновата. Я, понимаешь? Какой смысл теперь в жизни, если мы потеряли близких людей? Зачем бороться за что-то, если всё равно итог предопределён? Мне так жаль… жаль, что я не смогла её спасти. Она меня спасла. Она закрыла собой, как и Симон. И я её потеряла, Карл. Потеряла всё из-за алчности и жадности. Я не могу пережить это…

— Винни, — он обнимает меня, прижимая к себе. — Понимаю твои чувства, потому что каждый день думал, как бы я мог помочь. Почему я раньше не понял? Почему замешкался? Почему не успел пойти вместе с Лазарем и Итаном? Почему я потерял время, чтобы попросить помощи у Уго? Почему я не смог уберечь ни тебя, ни её, ни других? Эти мысли ещё очень долго будут крутиться в моей голове, Винни, потому что у нас есть сердце. Понимаешь?

Карл берёт меня за плечи и немного отклоняется.

— Сердце есть. Это и означает, что мы живые. Мы ещё не прогнили. У нас есть шанс быть другими. Есть возможность изменить будущее, потому что мы поняли, как важны люди для нас. Вот. Именно это и есть смысл нашего будущего. Мы будем строить что-то новое. Менять правила, чтобы никто больше не пострадал. Я со своей стороны начну работать над искренностью в своей семье и доверии. А ты… ты родишь сильного и здорового наследника семьи Ромарис.

Нервно смеюсь и качаю головой.

— Защитишь его, Карл? Если он попытается его убить или… поклянись, что защитишь. Заберёшь, выкрадешь, спрячешь. Убьёшь любого, кто попытается причинить ему боль. Научишь убивать и выживать. Научишь иметь сердце. Поклянись мне, — хватаю его руку и стискиваю.

— Но… Винни, у него есть отец и он…

— Не сможет быть им. Я знаю это. Пусть Лазарро пытался пожертвовать жизнью, но не ради него, а ради меня, понимаешь? Сейчас Лазарро жив, и он не умеет учиться на ошибках. Он их забывает. Я уже раз умирала у него на руках. Ты говорил, убеждал меня, что Лазарро любит, но это не так, Карл. Он любит свои страхи, которые снова вернутся. Я не верю в то, что Лазарро захочет меняться, поэтому прошу о защите моего ребёнка. Он не виноват, что его отец не позволит любить его и сделает всё, чтобы провести по всем кругам ада, как когда-то это сделали с ним. Прошу… умоляю, поклянись.

— Хорошо, я клянусь, Винни, но на совете Лазарь…

— Не хочу знать. Ничего больше не хочу о нём знать. Больше не могу травить себя. Я и так отравлена, — резко перебиваю его.

— Ладно, как знаешь. Но я должен попросить тебя дать себе и Лазарю немного времени. Не руби всё окончательно, пока не убедишься, что тебе не подходит его вера. Идёт?

— Я уже заранее знаю, что не подходит. Лазарро вряд ли переубедит меня, — отвечаю, передёргивая плечами.

Карл тяжело вздыхает и отпускает меня.

— Мне нужно идти. Разгребать дерьмо после Сэла, — мрачнеет он.

— Зато ты Босс, и в твоих руках теперь куда больше власти, — замечаю я.

— Какой ценой, Винни? Какой ценой? — спрашивая, он горько приподнимает уголок губ.

— До встречи. Я буду навещать тебя по возможности. А ты береги себя. Я хочу быть крёстным этого ребёнка.

— Я буду только рада, — киваю ему, и он мне в ответ.

Простившись, Карл уходит, оставляя меня в странных и угнетающих мыслях.

Ещё несколько дней я нахожусь в госпитале. Ко мне заходит Фабио, сообщая о том, что Константину уже лучше, но перелёт для него пока опасен. Ни слова про Лазарро, как я и просила. Мы много говорим с Фабио. Об Италии и виноградниках, о прошлом, его жене, и о потерях. На самом деле говорит он, а я молча слушаю, понимая, что ему просто нужно выговориться. Это как разговор с пустотой о том, что до сих пор терзает его сердце. И я слушаю, ничего не запоминая из его слов.

Меня выписывают из госпиталя, и ко мне приходит Итан с сумкой, в которой лежит новая одежда для беременных. После нашей последней встречи Итан ведёт себя очень странно. Он тушуется перед каждой фразой, пытается подбирать слова и постоянно предлагает мне куда-то съездить, что-то купить, развеяться. А мне всё равно.

По коже проносятся холодные мурашки, когда я вхожу в старую комнату и замечаю вещи Лазарро в шкафу, пачку сигарет, лежащую на столике. Даже аромат его одеколона до сих пор витает здесь.

— Я могу переехать в другую комнату? — сухо спрашиваю Итана.

— Хм… они… немного не готовы, — кривится он.

— Снова? Он всё уничтожил? — спрашивая, расстроенно качаю головой.

— Он был очень зол, когда ты сбежала, а Лазарь всегда был эмоционален. Но если ты хочешь, то мы подготовим какую-нибудь комнату. Тем более в скором времени понадобится детская для ребёнка. Ты сама можешь выбрать мебель и другое…

— Молчи. Закрой рот, — рычу я. Меня возвращает в тот момент, когда Сэл мне предлагал то же самое.

Итан озадаченно смотрит на меня.

— Моему ребёнку нужен только шанс выжить, и всё. Ни мебель, ни игрушки, ни чёртовы наряды не подарят ему нормальную жизнь. Так что закрой рот и не смей предлагать мне то же самое, что и Сэл. Я снова заключённая. Ваша заключённая. Ограниченная в свободе, такой и умру. Мне ничего от вас не надо. Особенно от Босса, — выплёвываю последнюю фразу.

— Понятно, — мрачнеет Итан. — Но если ты чего-то захочешь, то передай кому-нибудь из парней внизу. Они будут дежурить постоянно.

Раздражённо передёргиваю плечами и ложусь в кровать.

— У меня только один вопрос.

Перевожу на него взгляд.

— Как ты догадалась, что нужно назвать имя Лазаря, а не Карла? Когда тебя спросили, кто убил Сэла, ты сказала, что это Лазарь, и я считал, что ты решила ему отомстить. Но на совете Лазарь произнёс то же самое. Вы не виделись. Вы не разговаривали. Вы не умеете читать мысли друг друга. Как?

Закатываю глаза и цокаю.

— Всё просто. Это логика. Если бы я назвала имя Карла, то его бы убили. У Лазарро больше власти и причин, которыми он мог играть в данной ситуации. Он их и использовал. В такой ситуации вину берёт тот, кто имеет больше власти. И я рада слышать, что Лазарро хотя бы раз поступил правильно, а не для того, чтобы снова доказать, какой он крутой, — спокойно отвечаю.

— И ты не хочешь даже подумать о том, что это не просто так? Простить его не можешь?

— Простить? Итан, не смеши. Простить за что? За то, что он хотел убить меня. Нет, даже за то, что он заказал меня и приказал тебе это сделать, потому что сам не мог из-за трусости…

— О чём ты говоришь, Лавиния? Лазарь не приказывал мне убить тебя, — хмурится Итан.

— Я слышала ваш разговор в кабинете.

— Так, он приказал мне насильно увезти тебя в клинику для аборта…

— И это что-то меняет? Лазарро знал, что если спровоцировать выкидыш, то я умру. Он говорил с моим врачом. Он был в курсе всей опасности, и это был заказ на меня, Итан. Если ты не догадался, то мне очень жаль. Этот ребёнок самое лучшее и худшее для меня. Он моя смерть и новая жизнь. И я готова отдать свою жизнь за его.

Лицо Итана бледнеет от моих слов.

— Он знал? То есть, если бы я выполнил приказ, ты бы умерла? — шепчет он.

— Именно. Лазарро знал. Мой врач, которого он третировал, чтобы получить правду, опасался этого. Ещё в больнице он предупредил, что шансов выжить у меня нет, если сделать аборт. Он должен был сообщить об этом Лазарро. Я абсолютно уверена, что это был заказ на меня от человека, которому я всю себя отдала. И нет, мне сейчас не важно, что он хотел меня спасти. Не важно, потому что поздно. Смерть для меня спасение от любви к нему. Спасение от страданий, и я надеюсь, что ни ты, ни Карл никогда не позволите Лазарро убить моего сына из-за его личных проблем. Поэтому я доживу здесь свой срок молча, и мне для этого ничего не нужно. Я больше не вижу смысла, чтобы дышать. Не хочу дышать в этом мире. А сейчас оставь меня. Я буду спать. Во сне время идёт куда быстрее. Всего каких-то пару-тройку недель и я, наконец-то, буду свободной от этой чёртовой любви к чудовищу, который никогда не пойдёт против своих демонов ради меня. Доброй ночи, Итан. — Вытираю слезу и отворачиваюсь. Мне уже сложно спать так, но я не хочу видеть разочарование и грусть от обмана в глазах этого человека. Его тоже предали, обманули и его руками хотели убить меня. Он понял это только сейчас, а я уже давно. Ничего уже не изменить. Осталось только считать дни до конца.

Глава 37

Дни протекают спокойно. Наверное, это потому, что я совсем не выхожу из комнаты. Я не могу смотреть в лица людей, которые помнят Симона, были его друзьями и теперь винят меня в его смерти. Я живу словно во сне. Иногда дотрагиваюсь до живота, и мне страшно говорить с ребёнком. Страшно привыкать к нему. Страшно любить его, ведь смысла в этом нет. Он останется один. Без меня. А умирать, зная, что в тебе нуждаются, очень сложно. Это мучительно. Я вспоминаю о Марте, рассказывающей, что она тоже старалась проводить меньше времени с Пабло, чтобы не было больно, когда его убьют. Но всё равно было. Наверное, это одна из самых страшных вещей, отказаться от своего ребёнка и похоронить его, пока он ещё жив. Только вот я хороню не его, а себя. Я уверена, что ему помогут. И когда-нибудь ему расскажут о том, что случилось на самом деле. История повторится. Мой сын возненавидит своего отца за то, что тот своей нелюбовью и одержимостью убил его мать. Я не хочу этого. Клянусь, не хочу, чтобы ребёнок убил Лазарро. И не хочу, чтобы Лазарро убил своего сына. Но что я могу? Я слабею. Моё тело слишком маленькое для крупного ребёнка, и моё здоровье на нуле. Никакие витамины не помогут склеить разбитое и уничтоженное сердце. К сожалению, это в руках другого человека, а ему это не нужно.

Лежу в кровати, заставляя себя уснуть, но сон не идёт. Обычно я легко могу уснуть и забыться. Не думать ни о чём, а просто плыть по течению выдуманной жизни во сне. Этот вечер ужасен. Моё сердце постоянно колотится в разных тональностях. Дышать сложно, словно кислорода не хватает. И дело не в беременности. Это подсказка, что-то случится, а я не хочу знать. Я медленно мерю шагами комнату, пытаясь успокоить и ребёнка, и саму себя. Он сегодня тоже чересчур активный, и живот схватывает при каждом движении. Хотя срок уже позволяет провести операцию, но я хочу полноценно выносить сына, чтобы он родился крепким малышом, а не требовал какого-то особого ухода. Он должен быть выносливым в этом мире. Его ждёт много плохого и страшного, поэтому я хожу. Глажу живот и успокаиваю ребёнка. Я нарушаю свои правила не говорить, не связываться с ним душевно, не привязываться к нему, но иначе не могу. Я люблю своего сына. Люблю этого ребёнка, и это больно.

Всю ночь не могу уснуть. Утром ребёнок затихает и абсолютно не двигается, что меня немного пугает, но я успокаиваю себя тем, что он был очень активен ночью. Мне удаётся поспать лишь днём, а потом начинается тошнота. Мерцание моего сердца превращается в пытку. Я боюсь, когда мне приносят ужин. Я жду какой-то ужасающей новости, потому что моя интуиция, как и раньше, подсказывает мне — будет больно и плохо. Вероятно, это моя смерть приближается, но я выстою. Я смогу.

Мне душно. Вытираю пот со лба и включаю лампу возле кровати. Облокачиваюсь на кровать и смотрю на ночное небо через распахнутые балконные двери. Так тихо и тепло. Даже невыносимо тепло. Мне не хватает кислорода. Ребёнок так и не шевелится весь этот день, и я решаю, что утром поеду в клинику, чтобы убедиться в его состоянии. Может быть, это не моя смерть, а ребёнка? Лазарро? Вдруг он что-то задумал? Вдруг он…

Мои мысли обрываются, когда неожиданно ночной воздух разрывают звуки фортепиано. Недоумённо прислушиваюсь, не понимая, какого чёрта внизу включили музыку. К фортепиано присоединяется скрипка. Это вынуждает меня подняться с кровати и остановиться. Моё сердце до боли бьётся о грудную клетку. Тело начинает трясти, когда я узнаю мотивы.

— Мои мечты заняты тобой…

Дёргаюсь от низкого, грудного и немного хриплого мужского голоса.

— «Я тебя люблю» витает в воздухе. Я тебя люблю.[1]

Мои глаза распахиваются шире, ведь я узнаю и голос поющего.

— Если эти слова приходят в голову — давай забудем обо всём.

Рваный вздох срывается с моих губ, и я медленно иду к балкону.

— Я тебя люблю, только так и существую, я тебя люблю.

Мои ноги путаются, и я хватаюсь за дверь.

— В глубине души я мужчина, у которого не дрогнет сердце.

Я вижу фортепиано, на котором играет мужчина, а вокруг него расставлены свечи.

— В постели я главный, но дрожу перед тобой. Я ненавижу и люблю.

Моё сердце готово вырваться из груди. Лазарро в костюме стоит внизу и поёт.

— Похоже на бабочку, которая умирает, едва взмахнув крыльями…

Закрываю рот ладонью, не веря своим глазам. Наши взгляды с Лазарро встречаются. Он стискивает кулаки.

— Любовь, которой занимаются в постели. Посмотри на меня с другой стороны.

Моё тело трясёт так сильно, что я едва стою на ногах.

— Сегодня я откроюсь тебе. Первое мая, смелей, — его ноги подгибаются, а голос хрипит сильнее, как и становится громче.

— Я тебя люблю и прошу прощения. Помни, кто я. — Он опускается на колени. Мои глаза полны слёз, а сердце… это чёртово сердце ликует, но так больно.

— Открой дверь своему воину…

Меня ударяет в грудь словно молнией, и я отшатываюсь от балкона.

— И налей мне своего лёгкого вина, которое ты сделала, когда меня не было.

Я отхожу спиной, мотая головой.

— И постели льняные простыни, чтобы я уснул, как младенец.

Зажимаю уши руками, скуля от боли в сердце. Скатываюсь на пол, и у меня всё дерёт внутри. Руки падают, а он поёт. Через ком в горле, через свои табу и правила он поёт.

— Ты совершенно спокойна и несёшь собой свет. Я тебя люблю и прошу прощения. Помни, кто я. Люблю тебя.

Меня бьют, лупят по сердцу эти слова.

— Люблю тебя,

Меня крутит от страха внутри.

— Люблю тебя,

Поднимаюсь на шатающиеся ноги и иду к двери.

— Люблю тебя.

Словно оглушает.

Я вылетаю из комнаты. Взгляд мутный от слёз. Хватаюсь за перила, слыша звуки музыки, и он больше не поёт.

— Не останавливайся, Лазарь. Продолжай.

Различаю голос Итана.

Господи… босыми ногами иду по мраморному полу к дверям на улицу.

— Позволь мне обнять женщину, которая, напевая, гладит бельё. И потом немного подшутит над тобой прежде, чем заняться любовью…

Душный и полный аромата свеч воздух бьёт по моим лёгким. Останавливаясь, смотрю на Лазарро, стоящего на коленях со сжатыми кулаками. Он смотрит на мой балкон и поёт, хотя его лицо то превращается в болезненную маску отчаяния, то становится покорным.

— Люблю тебя, — он шепчет, опуская голову, словно ожидая палача. Меня, которая отрубит его голову и бросит в сторону. Предаст его, показавшего свою слабость, решившегося на это.

«Никогда не опущусь на колени».

«Никогда не буду петь серенады под балконом».

«Никогда не сделаю тебя любовницей добровольно».

«Никогда… никогда… никогда».

Его слова, сказанные когда-то давно крутятся у меня в голове, пока я касаюсь голыми ногами зелёной травы и иду к нему. Лазарро поднимает голову и сглатывает. Его губы сухие. Он облизывает их, а взгляд болезненный и одержимый.

Мои ноги подкашиваются, и я становлюсь на колени напротив него.

— Разреши мне вернуться домой, Белоснежка, — шепчет он.

— Я мудак и всегда буду таким, но мудаки тоже любят. Они любят хуже других. Они паршивые ублюдки, которые до последнего не могут сказать это. Пока не теряют навсегда. Теряют смысл. Теряют причину, чтобы было больно. Теряют кислород. Теряют женщину. Я потерял тебя. И я не могу с этим смириться. Я прошу… прощения за то, что мудак, и ты ненавидишь любовь ко мне. Мудак, который так упивался этой любовью, но так боялся потерять её. Его страх отдать любовь, которую он никогда не знал, другому. Ребёнку. Сойти с ума от отчаяния, что ты больше не будешь любить меня. А я не успел насладиться. Не успел пожить в любви этой. В твоей. Я ещё ничего не успел, а уже потерял. Разреши мне вернуться, Белоснежка. Я прошу, чтобы ты научила меня быть другим. Научи меня принимать ребёнка. Научи заботиться о тебе и о нём. Научи меня жить. Я умираю, видя, как ты теряешь веру. Теряешь себя. Я всегда был готов на всё, лишь бы ты была моей. Теперь я готов на всё, чтобы ты была собой и не оставила меня раненного прошлым, — Лазарро задыхается от своих слов, а я, как и он, не могу глотнуть кислорода. Его пальцы касаются моей щеки и ведут по дорожке из слёз.

— Я на коленях, Белоснежка. Я твой. И хочу узнать, есть ли у меня шанс получить прощение за свой эгоизм, но я буду эгоистом, потому что люблю тебя. Я буду требовать больше любви, потому что не знал её. Меня всегда отшвыривали. Меня слали на хрен. Меня ненавидели за то, что я живой. И я умер, чтобы никто больше не причинил мне боли и не смог манипулировать мной. Чтобы никто не бил меня ножом в спину, когда я отвернусь. Чтобы никто не предавал. Но я хочу жить. Хочу, чтобы ты жила вместе с ребёнком, или без него, мне не важно. Я буду стараться. Буду учиться. Я хреновый мужчина. Но рядом с тобой я живой. Не уходи от меня. Не умирай в одиночестве, как когда-то умирал я. Я закрою тебя собой. Лягу на сотню осколков. Приму миллион пуль. Я не буду другим, но буду лучше, чем сейчас. Мне нужна твоя помощь. Ты мне нужна. Я люблю тебя. — Его пальцы пробираются к моему затылку, и он притягивает меня к себе. Его лоб касается моего, а я захлёбываюсь от слёз.

— Я не откажусь от боли, Белоснежка, это мой маяк к тебе. Только через неё понимаю, что для меня важно, и почему я дышу. Почему я делаю что-то. Я ублюдок, каких поискать надо, да и не найдёшь. Я лучший из них, но хочу быть лучшим для тебя. Я боюсь совершить ошибку. Боюсь, что безумие, оттого что ребёнок заберёт тебя у меня, заставит меня быть таким же, как мой отец. Я боюсь того болота, в котором топили меня много лет. Боюсь причинить боль тебе из-за него. Я боюсь, Белоснежка. Боюсь, что не смогу быть отцом. У меня был паршивый пример перед глазами, и я боюсь его повторения. Боюсь одержимости тобой. Боюсь, что ничего не почувствую к ребёнку. Боюсь, что однажды он убьёт меня за любовь к тебе. Боюсь увидеть в его глазах себя и ту ненависть, которая была у меня, когда я смотрел на отца. Боюсь, Белоснежка. Я боюсь, поэтому и решил избавиться от него. Не от тебя… от него. Меня предупредили, что это опасно, но я не слышал. Не хотел. Я был одержим страхом, что мою любовь заберут. Так легко. Я снова останусь один и больше никогда не буду любим. Одной. Только одной. Белоснежкой. Моей женщиной. Моей. Лишь моей. И этот страх свёл меня с ума. Страх он так силён. Но я не хочу бояться. Я хочу узнать, что такое любить тебя честно и быть любимым тобой искренне. Без лжи. Без страха. Без прошлого. Я хочу прожить другую жизнь. Она будет опасной. Я не перестану убивать. Буду спать с оружием, чтобы всегда защитить тебя и его. Я буду стараться. Впусти меня обратно, Белоснежка.

В тот день, когда Лазарро держал меня за руки, я ждала от него трёх заветных слов. Я думала, что это именно та самая минута, в которой они должны были прозвучать. Но нет, я ошиблась. Когда я потеряла смысл и, действительно, готова была уйти в темноту, они прозвучали и спасли меня. Они вернули мне искру в сердце, заставили его опять часто биться и жить. И вот, я смотрю на Лазарро, ожидающего моего согласия, и не могу сказать ни слова. Не могу просто разомкнуть губы и умолять его никогда не бояться будущего рядом со мной. Я покажу. Научу. Спасу. Я буду рядом. Я люблю его сильнее других, и так это и останется. Не могу… язык не шевелится. Могу лишь придвинуться ближе и коснуться своими солёными губами его. Я могу ощутить силу его рук, стискивающих мою голову, и губ, до боли впивающиеся в мои. Могу почувствовать, как он дрожит, и услышать свой тихий смех. Может быть, мы сумасшедшие, раз хохочем. Может быть, это защитная реакция наших разумов, чтобы не свихнуться от силы любви друг к другу. Кто его знает, но я верю ему. Верю снова.

Молча, беру его руки и опускаю ниже. Лазарро весь напрягается и сглатывает, когда я кладу его ладони себе на живот.

— Твой сын, — шепчу я. — Прими и его тоже.

Он переводит взгляд на мой живот. Я вижу ужас в его глазах. Он борется с ним рваным дыханием.

— Сын, — повторяет он.

— Да. И он будет любить тебя, Лазарро. На самом деле у тебя много людей вокруг, которые тебя любят. Я. Он. Итан. Фабио. Твой брат, готовый пожертвовать жизнью, чтобы ты жил. Много людей, тебе просто нужно это увидеть и почувствовать. Никто не может забрать любовь, потому что она принадлежит тому, кто любит. Я не выдержу, если ты предашь свои клятвы снова, Лазарро. Мне нужна твоя сила. Мне нужна твоя вера. Мне нужна твоя надежда. Я потеряна. Я тоже боюсь того, что ты поверишь призракам прошлого, а не мне. Я боюсь…

— Нет. Нет. Я готов. Я хочу этого. Я не буду капризным, — быстро перебивает он меня.

— Ты врёшь, — хихикаю я. Лазарро улыбается, и я чувствую, как его ладони крепче сжимают мой живот.

— Я буду менее капризным, чем ты. Сойдёмся на этом условии? Или у тебя уже готов список для меня?

— Никакого списка нет. Мне нужен ты. Настоящий. Со своими страхами. Со своим сумасшествием. С руками, покрытыми кровью. С интригами, которые меня жутко бесят в тебе. И когда ты возьмёшь на руки своего сына, ты поймёшь, что он боится не меньше твоего. Боится быть не любимым тобой. Боится, что ты не примешь его. Боится повторить твою судьбу. Так ведь будущее в наших руках. Прямо сейчас, — произношу и показываю ему взглядом на свой живот.

— Я готова учить тебя, но и тебе придётся учить меня. Это семья, Лазарро. Это то, чего ты не знал, и я тоже видела всё сквозь розовые очки. Но я уверена, что у тебя всё получится. Ты стоишь на коленях не один, Лазарро. Я всегда буду стоять рядом. Но сейчас если ты не против, давай, встанем, у меня ноги затекли.

— Капризная и беременная Белоснежка, — усмехается он. Лазарро встаёт и помогает мне подняться. Я не замечаю больше людей, ранее игравших на скрипке и фортепиано. Мы одни среди свечей и в этой ночи.

— Надеюсь, что больше никакой романтической ерунды ты не запланировал, правда? Боюсь, что с меня хватит твоих интернет-статей «Как покорить женщину».

— Вообще-то, я сам до этого додумался. Итан подсказал. На самом деле он решил умереть. Пришёл ко мне, вылил на меня дерьмо и вложил в руки пистолет, чтобы я его убил, но только после того, как он мне всё выскажет. И он высказал. Я рассчитывал, что ты придёшь ко мне. Узнаешь, как я себя чувствую. Мы сделаем вид, что ничего не случилось, а оказалось, что случилось. Паршиво. Хуже, чем когда я держал тебя. Я видел повторение прошлого и подумал, что причина твоих страданий это я. Понял это, как и то, что нашёл слова. Даже словарь не нужно было покупать. Ты висела там, а я не мог уже держать. У меня была потеря крови, силы были на исходе, и в голове я признался, что люблю тебя. Только в тот момент я додумался до этого. Я не рассчитывал, что у меня будет ещё один шанс. Но он есть, и я использовал его по максимуму. Перечеркнул все свои табу, чтобы ты нашла причину жить, как я когда-то отыскал её в тебе. Но не думай, что я буду говорить это постоянно. Меня это раздражает, и я чувствую себя идиотом.

Качаю головой от его признания.

— Ты идиот, Лазарро. Но наверное, так должно было случиться. Не знаю, пока я не могу пережить всё это нормально. Я не простила себя за Симона…

— Ты простишь. Я научу. Симон был бы рад узнать, что я встал на колени. И он гордился бы тобой. Он всегда гордился тобой, Белоснежка. Я рад, что встретил его однажды. Не просто так, а для того, чтобы он спас женщину, без которой у меня нет будущего. — Лазарро наклоняется и целует меня. Моё сердце продолжает трепетать, но уже спокойнее. Холод отступил, а я даже не заметила этого. Разум стал ясным. И…

— Вот чёрт. — Ощущаю, что внутри меня что-то лопнуло. Слабо так, а потом по ногам потекла тёплая жидкость.

— Ты же не сбежал из госпиталя, да? — интересуюсь я.

— Я сам себя выписал. А что?

— Тебе придётся вернуться туда и как можно скорее, потому что… кажется, я рожаю.

Лицо Лазарро бледнеет.

— Нет-нет-нет. — Он мотает головой, осматривая меня, и видит тёмное пятно на хлопковых сиреневых штанах.

— Сколько раз учить, крестись, чёрт возьми, когда кажется! Затолкай это обратно, Белоснежка. Я не готов. Я только привыкаю к этой мысли. Затолкай эту чертовщину обратно, или я залью её. Вода подойдёт?

У меня вырывается смех.

— Лазарро…

— Ты несерьёзно, да? Ты шутишь?

— Ни капли. Я рожаю, и от тебя зависит, смогу ли я выжить. Я чувствовала свою смерть, Лазарро. И мне нужна вера в то, что мы справимся. Если нет, то я могу умереть. Я не хочу… Я хочу большего. Хочу увидеть тебя в будущем. Ты мне нужен сегодня. Нужен, как никогда раньше, — беру его руку и шепчу.

— Я знаю. Я тоже это чувствовал. Поэтому и пришёл сегодня. Итан говорил многое, и я решил, что ты покончишь с собой. А это… чёрт, хорошо. Поехали. Что мне нужно делать? — спрашивает Лазарро и решительно толкает меня к дому.

— Просто быть рядом.

Я не успеваю ничего сказать ещё, как он начинает орать. Действительно, орать во всё горло, чтобы перекрыли все дороги к госпиталю, потому что я рожаю. На его крик сбегаются все, испуганно начиная носиться по дому и вокруг меня. Это так забавно манипулировать страхами Лазарро. Конечно, я чувствую изменения внутри себя и знаю, что операция пройдёт сложно, но я выживу. А ему не помешает немного поволноваться. Я это делала достаточно, и мне ещё немало сражений предстоит с Лазарро.

Жизнь — это земля. Что ты бросишь в неё, то и получишь в будущем. Это прорастёт, и тогда ты увидишь последствия своего выбора в прошлом. Лазарро хороший тому пример. Он рос в жестокости, ненависти и манипуляции. Его травили, били и морально насиловали. Ему пришлось выживать на протухшей крови, через боль, смерти и множество предательств. Это сделало его жестоким, одержимым, психопатом, но внутри него остался испуганный мальчик, который видел, как бьют его мать, какие слова говорят ему и как сообщают, что он тот, кого ненавидят. Он наблюдал за этой ненавистью долгие годы, а потом его мир рухнул, когда его мать покончила с собой. Он перестал верить в любовь. Перестал надеяться на чудо. Перестал жить. Он тот самый росток, который земля вырастила на сухой почве. И чтобы этот цветок снова ожил, требуются немалые усилия. Шипы зачастую царапают. Причиняют боль. Терпеть порой невозможно. Мне приходилось уходить, ненавидеть его за эту боль, обрывать лепестки, чтобы отомстить, а потом снова стирать пот и поливать, ухаживая за своим цветком. Это и есть судьба человека. Если найти того, кто готов отдать всю свою жизнь, чтобы ухаживать за ростком, то в один день этот росток поделится водой и светом. Он станет сильнее и не будет бояться солнца. Он будет тянуться к нему, а в ночи превращаться в опасное растение, которое обожает создавать интриги, кто первым увидит лучи солнца. Жизнь циклична. И она не только даёт, но и требует возвращать тепло. А этому нужно учиться. Нужно и возможно. Главное, не потерять себя.

[1] Umberto Tozzi «Ti amo»

Эпилог

Я прошла сложный путь. Пережила кесарево сечение и большую потерю крови. Я находилась на долгой реабилитации. Я прорывала зубами путь к людям, которых люблю. Боролась с темнотой и победила её. Я ползла, скулила, убивала, чтобы в один прекрасный день взять на руки своего сына. Принять его из рук Лазарро, который сложно принимал происходящее. Через силу. Через страхи. Нет, эти месяцы не были лёгкими. Ревность, истерики, усталость, ссоры и слёзы. Были смех, радость, крещение, праздники. Было много всего, и я продолжаю прикладывать все силы, чтобы Лазарро никогда не почувствовал себя одиноким и брошенным снова. Его страх потерять мою любовь иногда ощущается в воздухе. Он боится возненавидеть сына и в то же время боится увидеть в его глазах ненависть к себе. Но иногда, когда Лазарро думает, что я сплю, он берёт сына на руки и зачем-то учит его ненавидеть всех мужчин. Он вбивает ему в голову, кого нужно убивать, как держать оружие и всегда защищать свою мать. Меня. Даже от Лазарро. Даже если будет страшно. Это терзает моё сердце, потому что Лазарро сложный мужчина, и ему трудно быть отцом и уделять время сыну, но вот требовать внимания от меня он всегда готов. Да, нам сложно. Но ради будущего я буду продолжать учить отца и сына любить друг друга.

— Насколько я знаю, то мы вылетаем в Италию на следующей неделе, и не помню, чтобы Лазарро говорил мне о банкете, Карл, — хмурюсь, делая глоток чая, сидя у бассейна.

— Вот же козёл. Я просил его передать тебе, потому что сам не успевал, а твой телефон снова где-то потерялся, — обиженно говорит Карл.

— Сын начал ходить, и мне приходится постоянно быть рядом с ним. Он гиперактивен. Ему исполнится год, который мы будем праздновать в Италии с Фабио, но кажется, что он развивается куда быстрее. Прости, что игнорировала твои звонки. Надеюсь, дальше будет проще. — Накрываю руку Карла своей, и он улыбается мне.

— Мечтай. Лазарь как был ревнивым ублюдком, так и остался. Он постоянно делает всё для того, чтобы ты была занята. А если вы и выходите вместе, то каждый раз где-то пропадаете.

Прячу улыбку и хлопаю друга по руке.

Не признаваться же, что в такие моменты мы настолько поглощены друг другом, что сбегаем, чтобы провести время вместе. Спуститься в подвалы, немного впустить интриги, пережить новые эмоции и любить друг друга. Карлу точно не стоит об этом знать.

Провожаю друга к дому, обещая, что поговорю с Лазарро, и, может быть, мы отложим поездку на несколько дней. Благотворительный приём, который устраивает Карл, для него очень важен. Это первое официальное заявление, что семья Басьено вернулась в строй и уладила все дела. Карл много работал. Сэл оставил ему достаточно дерьма и проблем, которые ему пришлось решать и снова налаживать отношения. Он потерял больше двух сотен людей из своей семьи, и она стала меньше, но не хуже. Карл был рождён для того, чтобы стать Боссом, как и Лазарро, и я рада, что крёстный моего сына этот человек.

— А вот и мой крестник, — Карл, улыбаясь, протягивает руки сыну, но тот упрямо идёт ко мне.

— Мама. — Его карие глаза словно обвиняют меня в чём-то. Он хватается за мои джинсы и тянет руки.

— Он не в духе?

— Он был с Лазарро. Не знаю, что в этот раз они не поделили, — хмыкая, беру сына на руки, и он обнимает меня за шею.

— Мама. Моя, — произносит сын, поворачиваясь к Карлу, и его взгляд так похож на взгляд Лазарро, когда он ревнует. Это вызывает смех.

— Оу, начинается. Мужчины семьи Ромарис одержимые тобой, Винни. Ладно, я буду ждать новостей. До встречи. — Карл наклоняется, чтобы поцеловать меня в щёку, но сын выставляет вперёд руки и отпихивает Карла.

— Моя. Моя. Моя. Мама, — лепечет сын, снова обнимая меня за шею и прижимаясь ко мне.

Карл уже привык к выходкам мужчин семьи Ромарис, поэтому с улыбкой оставляет нас на веранде. Целую сына и качаю на руках, ожидая, когда появится Лазарро. Не проходит и двух минут, как он, довольно улыбаясь, облокачивается о косяк распахнутых дверей.

— Не стыдно? — прищуриваясь, журю его.

— Ни капли. Я выпустил своего личного зверя, — смеётся Лазарро.

— Папа… бить… — Сын дёргается в моих руках, и я опускаю его на землю.

— Папа. Бить. Мама… моя. Бить.

Закатываю глаза и раздражённо смотрю на смеющегося Лазарро, наблюдающего, как его сын размахивает кулаками.

— Это низко, Ромарис. Ты натравил Маттиа на его крёстного. Как тебе не стыдно?! Он же ещё малыш! Господи, Лазарро, угомонись, — качаю головой.

— Это называется защищать своё. Да, Маттиа Симон Ромарис? Мы абсолютно не приемлем, чтобы какие-то Карлы приезжали к нашей Белоснежке и пили с ней чай, пока нас нет рядом. — Лазарро подхватывает на руки сына и гордо улыбается мне.

— Ты больной. Когда-нибудь ты прекратишь ревновать? Сыну нет ещё и года, а он выучил уже слова о насилии. Пару лет бы подождал. — Пихаю в плечо Лазарро. Он хватает мою руку и притягивает к себе.

— Я не буду больше ничего ждать. И я решил, что мы уезжаем сегодня. Прямо сейчас. Это отпуск.

— Но…

— Никаких «но», Белоснежка. Слово Босса закон. Правда, Маттиа?

— Папа. Мама. Моя, — говорит сын, кусая свои пальцы.

— Моя она. Это моя Белоснежка, а ты пока её просто арендуешь. А моя она постоянно, — хмурится Лазарро.

— Мама. Мама. Моя, — заливается смехом сын, вызывая у меня улыбку. Он дёргается в руках отца, и тот отпускает его на пол. Наталкиваясь на препятствия, Маттиа уносится в дом, имитируя звук паровоза, и там я слышу голос Итана, успевающего его перехватить.

— Он что, издевается надо мной? Ему же ещё года нет, — возмущаясь, шипит Лазарро.

— Ты заслужил, — смеюсь я. — Нечего было его учить этим словам.

— Ничего. У меня впереди достаточно времени, чтобы научить его другим словам. Яхта уже ждёт нас, Белоснежка. — Лазарро с хитрой улыбкой поворачивается ко мне.

— Нам нужно поддержать Карла…

— Да на хрен!

— Лазарро!

— На хрен!

Мы скрещиваемся взглядами и пытаемся бороться ими несколько минут.

— Но, Лазарро, Карл ждёт поддержки семьи Ромарис, — напоминаю я.

— Я отправлю Итана. Получит поддержку. И он ждёт не поддержку, а тебя. Так что нет. И, вообще, знаешь, я на досуге подумал. На тебя слишком часто все смотрят. И я ненавижу все эти платья, которые ты носишь…

— Ты их сам выбираешь. Не начинай.

— Поэтому вот, — Лазарро достаёт из кармана брюк кольцо и хватает мою руку.

— В Италии сделаю тебя миссис Ромарис, и пошло всё к чёрту. Они не понимают, что ты моя. Они не видят, что ты родила моего сына. Они забыли, что я ненавижу, когда смотрят на мою любовницу. Значит, я пошлю их на хрен и женюсь на тебе. Вот так.

Только приоткрываю от изумления рот, как у меня на пальце уже сверкает кольцо.

— А меня спросить не хочешь? — Никогда не перестану поражаться его наглости.

— Нет. Это лишняя трата времени. А вот предложить тебе отпраздновать и спуститься в подвал… Нет, тоже не буду спрашивать. — Лазарро хватает меня и перебрасывает через плечо. Я визжу, ударяя его по спине.

— Немедленно отпусти меня. Я не сказала тебе «да»!

— Ты скажешь. Я умею убеждать.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, Лазарро!

— Ты захочешь. Я умею делать так, чтобы ты чего-то очень хотела.

— Лазарро, ты сходишь с ума! Итан, выстрели ему в задницу! — кричу, возмущённо ударяя снова его по спине.

— Итан, если не хочешь иметь свою простреленную задницу, то займи сына, пока я буду убеждать Белоснежку стать миссис Ромарис. И передай Фабио, чтобы он всё подготовил. Я уверен, что она не сможет отказаться от моего щедрого предложения. — Дверь хлопает, и Лазарро быстро спускается вниз.

Он влетает в одну из комнат и бросает меня на кровать.

— Ну что, Белоснежка, пришло время нового соглашения. Как насчёт первого пункта: «Подчиняться мне в любое время дня и ночи. Чтить своего Господина каждое утро и доставлять ему наслаждение, когда он смотрит на тебя?».

Лазарро медленно стягивает пиджак и бросает его на пол. Отклоняюсь на кровати, опираясь на локти, и лениво оглядываю его тело.

— А как насчёт: «Удовлетворять меня в любое время дня и ночи пальцами, губами, глазами и своим телом. Утомлять свою женщину каждое утро, а не плавать в бассейне или изменять ей с пистолетом и очередным трупом?».

На лице Лазарро расползается хищная улыбка. Он дёргает свою рубашку, обнажая грудь, и надвигается на меня. Чёртов зверь. Моя кровь закипает от возбуждения.

— Думаю, мы договоримся, Белоснежка. Мы будем долго договариваться сегодня. — Он растягивает ремень в своих руках, а потом набрасывает его мне на шею. Рывком притягивает к себе, вырывая тихий всхлип. Его лицо наклоняется к моему.

— Я привяжу тебя к себе не только ребёнком, Белоснежка, но и всеми доступными способами известными человечеству, чтобы ни один мудак даже не задумался о том, что ты можешь принадлежать кому-то другому. Ты моя. Ты всегда была моей и такой останешься. Я пойду дальше в своём обучении, но это потом. А сейчас я хочу увидеть, как ты принимаешь наказание за то, что не любила меня глазами сегодня утром, — шепчет он мне в губы. Жар его дыхания опаляет их. Мои бёрда сжимаются от возбуждения.

— Я кормила сына…

— Насрать. Когда ты просыпаешься, должна любить меня глазами, как делаю это я. Ты понимаешь свою ошибку?

— Да.

— Ты готова испытать боль, а потом я поощрю тебя, чтобы ты не трахала Карла глазами и выучила этот урок.

— Да.

— Скажи это. Скажи мне это, Белоснежка. — Он проводит языком по моим губам, и я приоткрываю их.

— Я люблю тебя, Лазарро. Я люблю тебя.

Из его горла вырывается рык, и он наваливается на меня всем своим весом. Мы падаем на постель, и страсть в который раз кружит голову.

Предполагаю, что мне никогда не будет скучно с Лазарро. Он мастер интриг, и его ревность всегда будет возбуждать меня, как и подвалы. Они видели многое. Хорошее и плохое. В последнее время они слышат только стоны удовольствия, возбуждённый шёпот и крики наслаждения. История может измениться. И у нашей истории всегда будет продолжение. Наш мир никогда не исчезнет, и придёт время, когда эти подвалы встретят нового владельца. И он будет уметь играть эмоциями не хуже своего отца. Мы будем терять людей и находить новых. Мы будем блистать на приёмах и улыбаться, поднимая бокалы за очередной год. Мы будем жить дальше, и наши семьи будут становиться сильнее, оставаясь в тени. Не всегда нужно быть в свете софит, чтобы иметь силу бороться, иметь власть и цели. Не требуется кричать о своих достижениях, стоит просто идти вперёд, не оглядываясь назад. Это одно из главных правил. Прошлое должно остаться в прошлом. Никак иначе. Прошлое — это табу для таких, как мы. Прошлое может убить, а у нас достаточно планов, поэтому мы выбрали жизнь. У нас своя вера. И мы не поклоняемся божествам. Мы поклоняемся себе. Не стоит возводить себе кумиров, если только этот кумир не ты сам. Молитвы имеют разное значение. Но молиться нужно не тогда, когда припрёт, а каждое утро. Каждый вечер. Каждый раз, когда ты смотришь на людей, которых любишь. Молиться не богам, а тому, чтобы никогда не потерять себя, быть всегда верной своему сердцу и не предавать его.

                                             Конец

                  Дорогой и бесценный мой читатель!

Я благодарна тебе за то, что ты был со мной на протяжении всей истории этих героев. Ты плакал, ты смеялся, ты страдал, ты злился, ты возмущался. Ты искренне испытывал все эмоции и волновался о том, что же ждёт этих отличных ото всех героев. Ты стал частью этой истории. И я хочу сказать тебе, насколько я счастлива знать, что ты дошёл до этих слов.

Я прошу тебя оставаться всегда человеком в любой жизненной ситуации. Как бы тебе ни было сложно и плохо, будь человеком. Как бы сердце ни болело, останься человеком. Люби и плохое, и хорошее. Уважай и сложное, и легкое в равной степени. Гордись каждым своим шагом и достижением. И не забывай, что сила любви всегда зависит только от тебя. Будь сильным, когда теряешь родных или близких. Будь стойким, когда придётся воевать за своё. Будь честным, когда придёт время любви.

Благодарю тебя, мой читатель. Мы встретимся с тобой снова на страницах моих книг, но уже в других историях. А пока я с улыбкой и благодарностью говорю тебе: «До свидания».

Всегда с тобой, Лина М.