ГЛАВА 45

2011 год

Мы прожили в лесном домике пять месяцев. Пять самых замечательных месяцев, пожалуй, из всей нашей совместной жизни.

За это время я окончательно влюбилась в Елисея, вырос наш Волчонок, а сам Молох… Молох, казалось, остался прежним, да только это так лишь казалось. На самом деле он тоже сильно изменился. Как и его отношение ко мне, к своему образу жизни. Он не хотел возвращаться назад. Я видела это в каждом движении, в каждом его мрачном взгляде. Я чувствовала это в его дыхании. Слышала в словах, которые он шептал мне по ночам.

И в те короткие, но такие сладкие минуты нас было всего двое во всём мире. Не существовало никого и ничего больше.

— Любишь? — допытывалась, доставая его каждый вечер.

— Отстань, а, — закатывал он глаза, но скрыть еле заметную улыбку не мог. То и дело уголки губ вздрагивали.

— Ну, скажи, — канючила я.

— Не скажу, — сбрасывал он со своего плеча мою руку. А я кобру эту страшную целовала, к нему прижималась всем телом. Мелкая такая рядом с ним, как насекомое. А оторвать меня не мог. Не хотел потому что. Мог бы прихлопнуть, мог бы вышвырнуть вообще и забыть. Но так и не смог.

Растопила я сердце жестокого убийцы. Получилось. И тем горше была моя победа. Потому что нам нельзя было. Ему нельзя было влюбляться.

— Любишь или нет? Говори! — оседлав его сверху, целую заросшее колючей щетиной лицо, а Молох, руку мне в волосы запускает, сжимает сильно и, голову мне запрокинув, в шею вгрызается своим звериным поцелуем. Всё тело в его следах, а мне нравится. Как сумасшедшая, помешанная. Даже если он убивать станет – не смогу сопротивляться. Потому что нет гордости, когда в его руках. Я в них как патока жидкая. Что захочет со мной сделать, всё мне понравится.

Отстраняется, разглядывает меня с ухмылкой. Нравится ему, когда взгляд мой плывёт, когда слабею в его объятиях. Сладко это так, что дрожь не унять.

— Красивая, — жадно проводит ладонью по груди, намеренно игнорируя мой вопрос, слегка зажимает между пальцев сосок. Я выгибаюсь и голодно потираюсь о его член бедром. Плоть тут же каменеет, увеличивается до невероятных размеров. — И такая порочная, — вздыхает. — Однажды ты меня погубишь, — произносит вполне серьёзно, а рука его поднимается по груди выше, останавливается у шеи. — Погубишь, да?

Я беру его руку своими, целую пальцы. Каждую фалангу, каждую подушечку.

— Ни за что. Я тебе никогда не причиню боль.

— Смотри мне, — задумчиво скользит взглядом по моему лицу. — А то я утоплю тебя в боли.

— А ты?

— Что я?

— Ты же меня не бросишь? Никогда-никогда?

— Дура, что ли?

— Нууу, скажи мне это.

— Если попытаешься уйти, ноги сломаю – так нормально?

— Дурак! — стукнула его по груди, а Елисей усмехнулся.

— Не брошу. Я однолюб. Значит, ты моя болячка на всю жизнь. А если сама свалить попытаешься – найду и верну. Замурую вот здесь, в домике этом.

И я ему верю, потому что так не лгут. Таким взглядом, таким голосом.

— Люблю тебя очень, — припадаю к его груди, зажмуриваюсь крепко-крепко. — И очень боюсь.

— Чего?

— Боюсь, что однажды не вернёшься с задания. Что убьют тебя. А я одна останусь. Не смогу без тебя, Молох.

Он долго молчит, поглаживает меня по плечу. А потом произносит то, чего услышать уже не ожидала:

— Я отойду. Сделаю нам новые доки, и свалим подальше. За бугор куда-нибудь. На острова.

А я глохну от радости. Какие там острова. Я бы с ним хоть под мост, хоть на край света.

Поднимаю голову и на него смотрю недоверчиво.

— Ты серьёзно?

— А я что, на шутника похож?

— Правда, уйдёшь? И мы сможем уехать? Вдвоём?

— Сможем. Мне только одно дело до конца надо довести.

А на следующий день приехал он. Человек, которого Молох ненавидел. Он ничего о нём не рассказывал раньше, но я поняла это по одному взгляду. Там столько ярости немой, столько ненависти было, что я едва не задохнулась. Если бы Елисей посмотрел так на меня… Хоть раз. Я бы, наверное, сквозь землю провалилась от ужаса.

А человек в чёрном пальто спокойно захлопнул дверь длинного тёмно-серого седана и неспешной походкой направился к крыльцу, у которого мы застыли, как каменные изваяния. Я – от неожиданности, а Молох… Он напрягся мгновенно, лицо цвет и улыбку потеряло. А Волчонок зарычал и вперёд шагнул, оскалившись. Снежок, который я в Елисея планировала швырнуть, из руки выпал и рассыпался у моих ног.

— В дом иди, — сказал мне Молох вполголоса. — Бегом давай. И волка с собой забери.

Волчонок сопротивлялся. Рычал и вырывался их моих рук. Я впервые его видела таким. И, конечно же, насторожилась.

Закрыв зверя в гостиной, вернулась к входной двери и прилипла к ней, обратившись в один сплошной слух.

— Как дела, сынок? Вижу, ты тут хорошо окопался. Что за девица? Пашка сказал, ты здесь с шалавами отдыхаешь.

— Отдыхаю, — ответил неопределённо Молох. — Так зачем пожаловал, Александр Павлович? — было слышно, как он напряжён, как нервничает. Нервничала и я. Кусая ногти, прислушивалась, чтобы ни единого слова не упустить. Мне зачем-то нужно было знать, кто этот человек.

— Там заказы тебя ждут. Другим отдать не могу. Не хватит у них духу. По тебе как раз объекты. Серьёзные. И с каждым их лишним вдохом мы теряем деньги. Я теряю. Думаю, не стоит тебе напоминать, что уволиться ты не можешь? — голос у старика был мерзкий. Как и он сам. И я поняла, кто он. Тот самый генерал, которым Елисея пытался застращать Пашка тот. Главный их, значит.

— А отпуск я тоже не могу взять?

— Потом отдохнёшь. На работу давай, сынок. Хватит отсиживаться. А то я шалаву твою малолетнюю пристрелю собственноручно. Ясно?

— Александр…

— Ясно или нет? — спросил тот строго, а Молох помолчал какое-то время и всё же ответил:

— Ясно.

— Замечательно.

Скрип снега и тишина. Я постояла ещё немного и осторожно выглянула на улицу. Молох на крыльце сидел, прямо на свежевыпавшем снегу. Смотрел куда-то вдаль, где только что с поля зрения исчезла машина с генералом, и о чём-то напряжённо думал.

Я присела рядом, положила голову ему на плечо.

— Не надо. Не надо тебе туда. Если уедешь, не вернёшься уже. Я чувствую. Давай прямо сейчас в машину сядем и уедем. Ты же умный, ты сможешь нас спрятать, чтобы они не нашли. Давай сбежим? — взяла его лицо в свои ладони, в глаза заглянула. — Прошу.

— У меня дело одно осталось. Я его закончить должен. Потом уедем. Иди собирай вещи. Волка в лес отведём и в город вернёмся.

Было больно. Жутко больно отпускать Волчонка. И хоть я знала, что рано или поздно это нужно сделать, сейчас не была готова. Совсем. Он уходить не хотел, скулил, за нами вернуться пытался. А Молох ствол вытащил и вверх палить начал. Я на снег осела, уши ладонями зажала и разревелась.

Волчонок испугался, в лес убежал. А Молох, злой, как собака, меня схватил и к машине поволок. Уже там в дверь спиной впечатал и заорал, схватив пятернёй меня за лицо.

— Знаю, что больно! Так надо!

— Что надо?! Что?! — заорала в ответ, захлёбываясь слезами и соплями.

— Всё, что я делаю! Так надо! Прими это как данность!

— Я и так всё от тебя принимаю! Но это глупость, Елисей! Опасно тебе туда возвращаться! Я знаю, что что-то случится! Обязательно случится! Они тебя не отпустят!

— Смотри мне в глаза, — сжав мои челюсти и тем самым заставляя замолчать, вперился бешеным взглядом в лицо. — Я обещаю, всё это закончится. Дай мне пару дней.

И я поверила. Конечно же, поверила. А куда мне было деваться? Но уже тогда я знала, что потеряю его. И когда всё случилось, я лишилась частички своего сердца. Его из меня вырвали и заставили вышвырнуть вместе с любовью.