Глава шестая. И взрослые дети тоже иногда задают вопросы о сексе

Мы наслаждаемся теплом и уютом в столовой на диванах у панорамной стены, которые наши дети когда-то прозвали «кофейными диванами Алекса и Леры». Соня с Алексом согреваются зелёным чаем с жасмином, каким-то редким дорогущим сортом, привезённым Алексом из элитного магазина в Китае, а я — старым добрым крепким кофе, самым вкусным в мире — «Seattle best».

— Боже, как же хорошо дома! — выплёскивает Софья свою радость, расслабленно раскинув руки на спинке дивана.

— Да! — воодушевлённо с ней соглашаюсь, и вдруг замечаю, как любовно и неосознанно моя ладонь поглаживает столешницу дубового столика, за которым я и мой муж провели столько фантастических часов, так искренне и полно любя друг друга, что голова кружилась у обоих, и продолжает это делать до сих пор.

Странно и до сих пор не верится, что этот дом стал для меня и моих детей родным, это место — самым тёплым и самым желанным, а мужчина, его создавший — единственным.

Я поднимаю на него глаза и, конечно же, сталкиваюсь со взглядом, обращённым на меня — он острый, цепкий, и в нём — УДОВЛЕТВОРЕНИЕ. Он не просто улыбается, он торжествует, стопроцентно довольный собой. И чем дольше Алекс на меня смотрит, тем шире его улыбка, тем ярче блеск в глазах. Неожиданно мой повзрослевший, но почему-то ещё более сексуальный муж, вскакивает и, совершая странноватые махи своими руками и ногами, словно разминается перед игрой в бейсбол, выдаёт:

— Я хочу его перестроить!

— Оооо, неееет! — стонем мы с Соней хором.

— Почему, нет?! — сияет ярче солнечного света мой супруг. — Ему давно уже пора в отставку! Я научился стольким новым вещам с тех пор как построил его! Сейчас можно создавать просто фантастическую игру света в помещениях, комбинировать естественный солнечный источник и искусственные! Стеклянный потолок в спальне хочешь, Лерусь? Ты только представь себе, как это будет! Звёзды над нами, капли дождя, утренний солнечный свет, вечерний, это будет просто потрясающе!

— Папа! Не трогай этот дом! НЕ ТРОГАЙ! Он лучший, клянусь, он лучший из всего, что строил ты или кто-либо другой!

Алекс оторопело смотрит на свою любимую дочь:

— Хочешь сказать, дом, который я спроектировал для тебя, хуже этого?

— КОНЕЧНО!

Он кривится, и мне кажется, сейчас заплачет.

— Конечно хуже, папа! Этот дом неповторимый потому, что ты строил его для женщины, которую хотел впечатлить. Ни одна технология не сравнится с самым главным ингредиентом в любом творческом проекте — вдохновением. И твоё тогда было уникальным — невероятно сильная любовь к женщине, которая не принадлежала тебе, и этот дом должен был убедить её в том, что ты — лучший!

Я откусываю кусочек от печенья, испечённого моим мужем, увлёкшимся в последнее время кулинарией, и его хруст оказывается неожиданно громким во внезапной тишине дома. Замираю, но это не помогает: и дочь и муж, оба смотрят на меня, ожидая, очевидно, проявления любой моей реакции на обсуждаемую тему. Приходится экстренно сделать глоток обжигающе горячего кофе и проглотить печенье, совершенно не ощущая его вкуса:

— Соня, права, — выдаю. — Вряд ли у тебя получится сделать дом лучше, а место, которое стало родным, разрушишь.

— Сердце разрывается от мысли, что не будет этой столовой, кухни, гостиной, где мы столько праздников провели вместе! Что комнаты моей больше не будет, комнаты Алёши, Лурдес и Аннабель! — у Сони даже слёзы наворачиваются на глаза.

Алекс разочарованно плюхается рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть на месте, а я спешу успокоить растрогавшуюся дочь:

— Соняшик, доченька, передай своему мужу, что отца нужно срочно чем-то занять! Пусть придумает для него парочку рабочих заданий!

Смотрю своему нахмуренному супругу в глаза и добавляю:

— А то он от безделья уже совсем с ума сошёл и плещется бредовыми идеями.

— Умеете вы зарубить инициативу на корню! — бурчит мой муж, но я знаю и чувствую, как глубоко и искренне он доволен тем, что мы так рьяно отстаиваем дом, в котором он был и есть лучшим мужем и отцом.

Этот дом не просто дом, он — нечто талисмана в его жизни. Когда-то ему была частично принесена в жертву даже я, и хотя Алекс много раз признавался, что очень о том жалеет, я хорошо его понимаю: этот дом строился в большой любви, и уже очень хотелось его создателю, чтобы его семья жила именно в нём, а не в каком-нибудь другом.

И, честно говоря, я сильно сомневаюсь в том, что, объявив нам о своих планах, мой муж был серьёзен. Хотя… от безделья он уже настолько не знает, куда себя деть, что начал изучать хинди и маратхи.

— Я могу найти тебе применение, отец, — энергичный голос Лурдес неожиданно врывается в наш душещипательный спор.

Наша вторая дочь усаживается рядом с Соней, клюнув предварительно меня и отца в щёку — терпеть не может нежности.

— Лу, о чём ты, дочь? — Алекс привлекает её внимание к себе, потому что, трогая Сонин живот и расспрашивая сестру о самочувствии, Лурдес, кажется, забыла, с чего начала.

— Помнишь, Еву?

— Конечно, — тут же отзывается мой супруг.

Да, я тоже помню девочку с большими выразительными глазами шоколадного цвета и татуировкой макового цветка на запястье. Девочку, отчаянно влюблённую в своего брата и затем сошедшую с ума. Мы упустили её из виду, и когда Лурдес рассказала нам о том, чем в итоге окончилась история её трагической любви, Алекс серьёзно убивался по этому поводу. Хотя и признавал, что вряд ли мог бы ей помочь, потому что сделать это под силу только одному человеку — её брату.

Страшная, душераздирающая история, и вот теперь, кажется, она получила продолжение.

— Ну? — вопрошаем мы с Алексом хором.

— Что, ну? Я же говорила, они вместе и переехали куда подальше — в Доминикану. Купили дом там, развалюху какую-то. И я подумала, что это как раз проект для тебя, отец. Занимайся, раз не знаешь, куда себя деть.

— Значит, Дамиену нужен дом, — довольно барабаня пальцами по столу, констатирует мой муж. — Это просто замечательные новости! Спасибо, дочь! — поднимается, чтобы поцеловать её в лоб, и Лурдес со снисхождением принимает его порыв нежности.

— Папа, я решил, с кем хочу заниматься любовью! — провозглашает голос моего младшего сына, повергая нас, взрослых, в некоторое подобие шока. — С Айви! Я буду всю жизнь заниматься любовью только с ней!

Сонино лицо в прямом смысле вытягивается, рот совершает немые движения, как у рыбы, Лурдес прыскает смехом, я краснею даже пятками, не только щеками и ушами.

— Боже, какой стыд! — шепчу себе под нос.

— Ну почему же сразу стыд? Сразу видно, Амаэль уже успел пережить уроки сексуального воспитания! — стебётся Лурдес.

Но мой гений просвещения не теряется:

— Это замечательно, сынок, что ты уже определился в данном вопросе, но думать об этом тебе пока ещё рано: детям до шестнадцати лет заниматься любовью запрещено.

— Почему?

— Потому что ваши организмы для этого ещё не готовы и могут серьёзно пострадать. Особенно Айви!

— Она может умереть?

— Да, такое возможно.

Амаэль вздыхает:

— Хорошо, я понял. Значит, пока мне не исполнится шестнадцать лет, я не могу её обнимать и целовать?

Соня охает, я прячу лицо в собственных ладонях, а Лурдес подначивает:

— Да, папа, я вот тоже интересуюсь: можно ли целоваться до шестнадцати?

Алекс бросает ей строгий и недовольный взгляд, и сразу же возвращается к Амаэлю:

— Ты можешь АККУРАТНО её обнимать и целовать в щёку.

— Но, это же значит, что я буду заниматься любовью, а мне ещё нет шестнадцати и ей тоже!

— Для занятий любовью нужно кое-что другое, — спокойно отвечает Алекс, но я чувствую, что он и сам уже в затруднении — слишком не по годам любопытен наш сын.

— Целования в губы? — напирает Амаэль.

— Да, это, и не только это.

— А что ещё?

— Мы поговорим об этом, когда тебе исполнится одиннадцать лет.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— А когда мне можно будет целовать её в губы?

Лурдес снова не может сдержать смех:

— Отличный вопрос, Амаэль!

Алекс набирает в грудь воздуха и выдыхает:

— Когда тебе исполнится одиннадцать, мы поговорим и об этом тоже. А пока точно нельзя!

— Просто назови цифру! — нервно настаивает Амаэль.

— Она зависит от многих факторов, сынок. Очень многих! Скажи мне такую вещь, сейчас ты хочешь целовать её в губы?

— Не-е-ет! — хмурится Амаэль.

— Отлично! — облегчённо выдыхает мой профессор сексуального просвещения. — Давай договоримся, что в тот момент, когда ты почувствуешь очень сильное желание сделать это, придёшь ко мне, и мы поговорим о том, можно ли уже или ещё стоит подождать.

— Ладно. Она может умереть от этого?

— В теории… если хорошенько подумать, то да, такие вещи способны нанести ей серьёзный вред.

— Хорошо, я всё понял, — спокойно подытоживает мой кудрявый сын и так же неожиданно покидает нас, как и появился.

Соня нервно держится за живот, я тру виски́, а Лурдес замечает:

— Какой-то не по годам ранний он у вас! Вы бы получше за ним следили…

— Как и у вас! — нервно отвечает ей отец. — Он твой брат, на сто процентов родной, между прочим! И да, я был таким же, но ума хватало не делать глупости. А вот некоторым взрослым их недоставало!

Это неожиданно. О том, что случилось с ним в детстве, он никому кроме меня никогда не рассказывал, и сейчас эта неосторожная фраза выскользнула из его рта впервые при детях.

— Пап, а почему именно одиннадцать? — спрашивает его Лурдес.

— Потому что некоторые мои друзья делали это уже в двенадцать-тринадцать.

— Ты серьёзно? — её глаза раскрываются шире то ли от удивления, то ли от ужаса.

— Абсолютно.

— А ты? — лепит ему в лоб.

— А я в пятнадцать, — отвечает, глядя ей в глаза.

— Ты же только что внушал Амаэлю, что до шестнадцати нельзя, и мне когда-то…

— И мне… — тонко и едва слышно, словно эхом, отзывается Софья.

Моя рука мгновенно находит его бедро, чтобы дать понять, что я рядом, и говорить об этом не обязательно, если он не хочет, а он совершенно точно не хочет, это я знаю наверняка. Мой муж кладёт свою ладонь поверх моей и совершает невероятное:

— Меня совратила взрослая женщина, моя учительница.

Соня с Лурдес охают, а я оторопело гляжу на своего мужа, не веря своим ушам.

— Что? — смотрит на меня. — Они хотят об этом знать, и это было, действительно произошло, зачем мне это скрывать от собственных детей?

— Хорошо, — говорю. — Тебе решать.

— Так вот, я хочу сказать, Соня, — обращается он к моей всерьёз озабоченной дочери, — что часто взрослые совершают непростительные ошибки. И секс с ребёнком — ещё не самое страшное, что сделала та женщина.

Мои девочки ждут, что же было страшнее этого, но обе не смеют произнести ни звука, и я впервые вижу, с каким неподдельным глубоким уважением Лурдес смотрит на своего отца.

— Она забеременела от меня пятнадцатилетнего, и чтобы скрыть это от общества, чтобы не нести ответственность за свои поступки, убила себя и моего ребёнка в себе.

Мои дети, кажется, онемели от шока, а муж, совершенно уже разошедшийся в своих откровениях, продолжает:

— Поэтому, Соня, не нужно бояться, что Амаэль совершит нечто нехорошее или неправильное. Он не совершит. Особенно после того, как я объяснил ему, что его действия могут причинить вред Айви. Он не прикоснётся к ней, это я тебе обещаю. Так и передай своему мужу, а ты передай своему, — кивает Лурдес. — И не нужно создавать искусственные препятствия, не нужно разрывать детей, это ничего не изменит и кроме боли ничего не принесёт. Говорите с ними обоими, отвечайте на их вопросы, и не бойтесь правды!

На некоторое время за нашим всегда уютным столом повисает неуютная тишина. Внезапно Лурдес оглушает меня вопросом:

— А ты, мам?

О Боже, это какой-то ужас. Почему, ну почему, вообще, я должна участвовать в этом идиотском разговоре?

— Что, я? — тяну время.

— В каком возрасте у тебя был первый секс? Надеюсь, тебя-то никто не совращал?

Я молчу, и мне кажется, что мой язык совершенно онемел.

— Скажи ей! — настаивает мой муж. — Она хочет знать, вот и скажи. Говорить им, что они родились в цветочках, тоже не дело!

Соня и Лурдес обе прыскают смехом, потому что да, такое было. Они просвещались у Алекса, а потом приходили ко мне с теми же вопросами и с интересом слушали, как я вру про цветочки.

Их смех, смех моих взрослых, зрелых дочерей, которые давно сами уже стали матерями, приносит мне некоторое облегчение, и я решаюсь:

— Мне было восемнадцать, и сразу же после этого родился Алёша.

— С первого раза? — Сонины брови взлетают.

— Да, с самого первого. Так получилось…

— Так получилось, потому что никто не говорил с тобой на такие темы. И с ним, похоже, тоже, — гневно выплёвывает мой муж.

Он на взводе, и вовсе не потому, что дети задают неудобные вопросы, а по той причине, что он стал невольным участником обсуждения моего первого секса с Артёмом, которого он до сих пор побаивается и всей душой недолюбливает.

— Ну… зато у меня есть Алёша… — неуверенно, едва слышно оправдываюсь.

— Нет худа без добра… — так же тихо пытается разрядить обстановку Соня.

— Пфф, — нервно фыркает мой муж. — Мы ведь не об этом вовсе! А вообще… об ответственности!

И вот я бы ему сейчас ВСЁ сказала! Вот абсолютно всё! Как он никогда не предохранялся со мной и задавал свои дурацкие вопросы про месячные, приучая к самому ненадёжному методу контрацепции. И как он дурачил меня в самом начале нашего брака, намеренно подлавливая мои опасные дни, пока не добился своего — не зачал Лурдес. Сам же недавно признался, подлец! А ещё разводит тут лекции об ответственности!

По моим нервно сжатым губам и взгляду он всё это понимает, и вся спесь тут же сходит с него одной волной:

— Ладно— ладно! — гладит меня по спине. — Не злись, пожалуйста, Лерусь… я ж ничего такого плохого не имел в виду… просто сказал…

— Я в шестнадцать чуть не переспала с Антоном, — внезапно выдаёт Лурдес, запихивая печенье в рот.

И не дожидаясь, пока проглотит, добавляет с набитым ртом:

— Я хочу сказать, что переспала бы с ним, если бы он не отшил меня.

— Ну, рановато, конечно, но шестнадцать же уже было, так что, какие могут быть вопросы? — комментирует это признание Алекс. — Разве что нравственные… — добавляет, тоном, полным иронии.

Соня разворачивается к сестре, выпячивая свой живот, и возмущённо восклицает:

— Это что, ты мутила с ним, когда он бегал за мной, что ли?

— А тебе то что? Ты всё равно его не любила!

— Да! — поддакивает ей Алекс.

— Что «да»? — Соня больше не покладистая и тихая. — Мне плевать на Антона, но меня предала моя собственная родная сестра!

— Ну, допустим, родная, но не собственная. Я сама по себе… и делаю, что хочу… то есть, я имею в виду, поступаю, как считаю нужным. Вот!

Соня возмущена и не знает, что ответить.

— Я в отличие от тебя его любила, так что у меня есть веское оправдание.

— Да, но ты могла сказать мне об этом! Неужели же ты думаешь, я не отошла бы в сторону?

— А какой в этом был бы смысл? Мне нужен был ЕГО интерес, а не твоё великодушное «отошла бы в сторону»!

— Ладно, остыньте уже обе, — призывает их мой муж. — Молодец, Лурдес, что нашла в себе силы сознаться. Теперь между вами больше тайн нет?

— Нет.

— Это главное. Смотрите, лучше, что Айви делает.

Мы, три скандальные женщины, обращаем свои взоры на играющих в противоположном конце столовой детей, к которым присоединились двухлетние близнецы А́дам и Ева — дети Лурдес и Антона.

Амаэль сидит на полу, сооружая из Лего здание неизвестного назначения, он держит спину ровной, потому что над его головой стоит Айви и… причёсывает его.

— Она что, собралась вязать ему бантики? — озвучивает общий немой вопрос Лурдес.

— Не думаю, — отзывается Алекс. — Давайте посмотрим.

Айви аккуратно, растягивая удовольствие от процесса, расчёсывает Амаэлю волосы, нежно заглаживая своими маленькими ручками длинные вьющиеся пряди назад, и я пребываю в шоке, потому что Амаэль никому, кроме меня, не позволяет прикасаться к своей голове, даже Алексу. Причесав хорошенько моего сына, она снимает со своей головы заколки и лепит их на чёлку Амаэлю, убрав её, таким образом, с его лица. Он выглядит, конечно, очень забавно с неуклюже заколотой чёлкой, но лицо его и глаза совершенно теперь свободны, так что даже мне становится легче дышать.

— Видите, что происходит, — мягко подытоживает мой муж и даже не озвучивает очевидную всем истину. — Поэтому не смейте им мешать! Не лезьте!

— Зарос он у вас, однако. Стричь его не пробовали? — вопрошает Лурдес.

— Он не любит! — отрезает мой муж, и в его тоне столько решимости, что кажется, возьми кто-нибудь в этот момент в руки ножницы, он бы кинулся защищать сына грудью.

— Есть вариант поручить это дело Айви — пусть хоть как-нибудь отрежет ему эту чёлку, а ты придержи пряди, — предлагает ему Соня.

— А это идея! — соглашается Алекс, радуясь больше, конечно, не блестящей мысли Сони, а тому факту, что она не отвергает Амаэля, позволяя ему быть рядом со своей дочерью после всех провокационных вопросов, что он задал.

Мы с Алексом решаем выдвинуться на переговоры вместе:

— Сынок, — муж опускается на колени рядом с ним, — ты позволишь Айви остричь тебе пару прядей?

— Тех, что мешают тебе видеть? — добавляю.

Моего сына мгновенно передёргивает, но он не говорит «нет». Молчит, удерживая страдальческое выражение лица.

— Я аккуратно, — тихонько отзывается Айви. — Не бойся, тебе не будет больно, — гладит его по голове своей ладошкой.

А мы с мужем в прострации, потому что Амаэль закрывает глаза и через короткое время соглашается:

— Хорошо.

Я придерживаю сыну волосы, отмеряя своей рукой длину, а Алекс помогает Айви справиться с ножницами, пока наш страдалец покорно сидит, зажмурившись и не дыша. Мы укорачиваем чёлку и даже успеваем немного придать его причёске форму, отстригая пряди по бокам, пока хватает его терпения.

— Всё! Хватит! — резко начинает сопротивляться, и мы больше не решаемся его мучить.

Айви довольно расправляет его кудрявые пряди со словами:

— Классно же получилось!

— Я выглядел в его возрасте точно также! — довольно заявляет мой муж, а я смотрю на сына и вспоминаю детские фотографии Алекса: действительно, его стригли точно так же, и только теперь мне ясно, почему.

— Слава Богу, постриглись, — выдыхаю, — в ближайшие месяцы можно дышать спокойно! Спасибо, Соняша, за идею! — кричу дочери.

— Па-жа-ла-ста! — отвечает она, широко улыбаясь.