Глава седьмая. Алекс

Random Forest — Awakening

Некоторые женщины умеют соблазнять, ничего не делая намеренно, даже не желая этого. Само их существование — соблазн. Честно говоря, я встречал таких не много, и самая талантливая из всех — моя жена. Стоит ей войти в комнату, и мои мысли, какими бы они ни были, всегда принимают форму одного и того же русла — сексуального. Причём не имеет значения ни что на ней надето, ни как она причёсана, ни даже то, в каком она настроении. А если злится, для меня это вообще красная тряпка — я возбуждаюсь, как юнец. Мозг плавится от желания оголить её, приставить к стенке, а ещё лучше уложить животом на какой-нибудь стол или спинку софы и сделать ей очень-очень приятно именно в такой позе, когда она беспомощна и находится в полной моей власти. Но сильнее всего я хочу её, когда злюсь сам. Хоть и редко, но это случается: сколько бы мы ни говорили, и сколько бы я ни объяснял ей некоторые очень простые и очевидные вещи, она была и остаётся пуританкой, старающейся втиснуть свою и мою жизнь в некие одной ей известные рамки.

Я думал, взорвусь, когда на прошлой неделе она заявила, что нам необходимо привести свою сексуальную жизнь в соответствие с нашим возрастом. Что ей, видите ли, стыдно и неловко! Честно говоря, я не ожидал от неё подобного, был уверен, что мы давно всё прояснили с этой темой. Оказывается, нет.

Я задумал наглядно ей показать, от чего она собирается отказываться в угоду идиотским нормам, придуманным неизвестно кем и непонятно зачем, а вышло так, что довёл до слёз. Теперь на сердце камень, потому что допустимый лимит обид жене я исчерпал очень давно, ещё в своей ранней зрелости. После гибели нашего сына я сказал себе: «Относись к ней, как к божеству. Люби, балуй, рисуй для неё сказку и никогда, никак и ничем не обижай. И вот уже годы напролёт я свято следую этой установке, сдувая всякий намёк на огорчение с ауры своей неотразимой супруги.

Уже поздний вечер, дети и внуки давно спят, а мы с Лерой доделываем свои текущие дела, сидя за нашим маленьким дубовым столом на кофейных диванах: она пишет свою книгу, а я продумываю концепцию дома, который хочу подарить другу.

— Лера, Лера, Лерочкааа… — шепчу ей на ухо, и она вздрагивает от неожиданности.

— Что? — спрашивает, удивлённо разглядывая моё лицо.

— Пойдём, подержишь мне ноги — я пресс качать буду, — прошу.

— Чего? — в удивлении поднимает брови. — С каких это пор тебе требуется моя помощь?

— С тех самых, душа моя, как ты написала свои главы про наше путешествие в Испанию в юности!

Догадка осеняет её лицо улыбкой и игривостью:

— Да ну тебя!

— Ну почему же, раз уж тебе так нравится смотреть на мои занятия спортом, зачем же отказывать себе в удовольствии? Мне совсем ничего не стоит позаниматься чем-нибудь таким-эдаким у тебя на глазах! Вот сядешь мне на ноги, а я поработаю над прессом, — предлагаю.

И она соглашается, но с какой-то до умопомрачения стыдливой улыбкой, что одновременно и злит меня и заводит.

Я разыгрываю для неё спектакль, театрально обнажая грудь, а она отводит взгляд в сторону и хихикает, как девятиклассница. А мне это нравится, тааак нравится… Особенно, когда моя жена, уже сидя на моих ногах, плотоядно разглядывает работающие мышцы на моём прессе и груди, затем не выдерживает и водит по ним своими изящными пальцами с моим любимым красным маникюром.

Моя жена — ядерная смесь контрастов: пуританское воспитание и рвущийся наружу вулкан страстности. Ведь ни одна истинная пуританка никогда не накрасит ногти алым, особенно на ногах! А этот острый, как бритва, ум и невероятная женственность, заботливость и покладистость, чередующаяся с дерзостью? Я никогда не знаю наверняка, чего от неё ждать, не могу предсказать ответов на свои вопросы, поражаюсь её мыслям, если только она снизойдёт до того, чтобы поделиться ими со мной.

И вот, в это мгновение она водит рукой по моему прессу, поедая меня глазами и явно соблазняя, но я отнюдь не уверен, что за этим последует секс, поскольку вполне может быть и такое, что она резко переключится на проснувшегося Амаэля, например, или на свою книгу и выбросит меня за борт.

— Хочешь быть красивым? — внезапно спрашивает, и я останавливаюсь.

— Конечно. Признайся, ведь ты не перестала видеть во мне, привлекательность?

— Тебе опять не хватает секса?

— Нет, дело не в этом.

— А в чем?

— В том, каким ты теперь меня видишь, и что именно видишь.

— Я вижу гораздо больше, чем в юности, поверь!

— Да, ты говорила, но я о… влечении. Тебя ведь влекло ко мне тогда?

Её брови поднимаются то ли в смущении, то ли в негодовании. Мы столько лет женаты в полном сакральном смысле этого слова, а она так и не стала для меня открытой книгой. Я до сих пор обожаю изучать её реакции, потому что не всё в ней понял, разобрал, да и часто она просто бывает необычной.

— Я ненавижу очки.

— Знаю, — улыбается, и в коротком лучистом взгляде я улавливаю нечто материнское.

— Я хочу, чтобы тебя влекло ко мне, — заявляю. Просто почти без усилий высвобождаю свои чувства и мысли, ожидания, ведь это не просто человек, а самый родной и близкий.

— Почему это так важно?

Вот он, вопрос, который ставит в тупик. А действительно, почему это так важно? И почему я так болезненно зависим от физического контакта именно с ней и только с ней?

— Мне нравилось тебе нравиться. Очень. Это было нечто новое и совершенно другое! Ты вынуждала меня охотиться, и я использовал единственное известное мне средство — свою привлекательность. И она сработала. Как обычно.

— Ты заблуждаешься.

— Разве? Хочешь сказать, всё было иначе?

— Совершенно иначе. Когда мне было шестнадцать, я помню, что была очарована твоей внешностью и популярностью. Всё это как во сне, в тумане — мальчик, который нравится всем и никогда не обратит на тебя внимания.

— Господи… не обратит… я… я… — мне не хватает сил и слов, чтобы осознать несуразицу жизни, рассинхрон некоторых, таких важных в судьбе событий! Я ведь не просто заметил её, я влюбился с первого взгляда и навсегда.

— Да, ты знатно шифровался!

— Ты была с ним!

— Ну и что с того? Мог бы подойти, познакомиться!

Мне нечего на это ответить, и я глубоко и протяжно вздыхаю.

— Вздыхай-вздыхай! Сам виноват, что не подошёл. Ну так вот, я в шестнадцать лет не умела оценивать сексуальную привлекательность, и оценила тебя лишь с эстетической точки зрения. А вот позже, в двадцать три, ты выглядел… вызывал сексуальные мысли. Почти всегда. Но я бы никогда не пошла с тобой в твою квартиру, будь ты каким-нибудь самоуверенным, скользким типом! Ты сразил меня харизмой, добротой, которую я тогда называла про себя мягкостью, не вяжущейся с твоей выдающейся сексуальностью. Так что, технически нас соединило не сексуальное влечение.

— Но… ты что-то путаешь! Я помню, как ты разглядывала меня!

— Алекс, теперь… чёрт, почти три десятка лет спустя! Да, после стольких лет я могу честно признаться тебе и себе, что впервые вошла в твою волшебную квартиру уже влюблённой. Просто пойми, что в двадцать три, и двадцать пять, и гораздо позже в моей голове было слишком много несуразицы, я убедила себя в том, что чувств нет, только секс.

Я возвращаюсь к прессу, а она вдруг проваливается в воспоминания:

— Ты был совсем другим, когда мы познакомились… — томно тянет, а в глазах вдруг столько нежности!

Лера улыбается одной из своих самых редких улыбок, идущих только в комплекте со взглядом, полным любви. Она словно струится из неё ярким тёплым светом, оборачивая меня в покой и умиротворение, согревая, растапливая.

— Каким же я был? — спрашиваю и слышу сам, как мягок и тягуч, словно мёд, мой голос. Останавливаюсь, заняв положение сидя.

— Ты был с закрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

У меня вырывается смешок:

— С открытыми глазами?

— Да, ты очень мало говорил, но смотрел на мир так смело и так дерзко, словно был уверен, что всё на свете будет только хорошо, и всё у тебя получится, что задумал.

— Я и в самом деле очень на это наделся, — признаюсь.

Мне уже не до упражнений, я поднимаюсь и кладу свои ладони Лере на талию:

— Говори ещё, я хочу тебя слушать…

Она прижимается щекой к моему плечу, крепко обхватывая обеими руками за талию:

— Как бы мне хотелось вернуться в то время… хотя бы на минуточку…

— И что бы ты сделала?

— Что бы я сделала? Обняла бы тебя. Крепко-крепко, вот так, — с силой сжимает свои руки, заключая меня в самое сладкое кольцо во Вселенной, давая мне этим небольшим жестом так много, что я от дикого всплеска уровня счастья в собственной крови даже прикрываю глаза, — и сказала бы тебе кое-что.

— Что? — спрашиваю шёпотом у самого её уха.

— Я бы сказала тебе: «Алекс, ты невероятный, непохожий ни на кого, ты необыкновенный, лучший из лучших! Ты знаешь, как сложно не влюбится в тебя? Очень сложно!».

— И всё?

— Нет не всё. У меня бы ещё оставалось время, чтобы успеть произнести главное…

— Главное?

— Да, главное. Я бы сказала тебе это, сказала бы… Алекс, я люблю тебя! Хоть мне и нельзя…

Я чувствую в это мгновение нечто очень острое и болезненное. Медленно стягиваю очки и тру пальцами уставшие за день глаза, пытаясь отвлечься, но у меня не выходит. Я хочу сейчас видеть выражение её лица, поэтому беру его в свои ладони и поднимаю так, чтобы иметь возможность заглянуть в любимую синеву и увидеть в ней самое лучшее средство от всех моих застарелых ран — её любовь ко мне. И Лера смотрит на меня своим особенным взглядом, проникающим в самую глубь, касающимся души:

— Знаешь, я бы много чего отдал за то, чтобы услышать эти слова от тебя… именно от тебя и только от тебя в мои двадцать пять.

— Что бы ты отдал?

— Да всё: успех, деньги, признание, роскошь, все до единого достижения. Но ни одного дня своей жизни не отдал бы, ни единого, сколько бы мне их не было отмерено — все они будут прожиты рядом с тобой, поэтому — ни одного даже часа.

— Так ценны они для тебя были, те слова?

— Ценнее нет ничего на свете.

— И что бы ты с ними сделал?

— Я бы забрал тебя себе. Выкрал бы, выманил, утащил, выдрал бы силой и никогда никому бы не отдавал.

— А разве ты не знал, что я любила тебя?

— Разве ты не знала, что я любил тебя?

— Знала, но не думала, что это всерьёз и так надолго. Ты был… слишком…

— Я был слишком?

— Слишком желанным для других, а значит, подверженным чересчур большому количеству соблазнов.

Я вздыхаю и отвожу свой взгляд, потому что мне больно, и я не хочу, чтобы она видела, насколько. Прижимаю её лицо к своей груди, обнимаю обеими руками, заключая её теперь уже в своё кольцо любви и безопасности.

— Откуда же мне было знать, что ты к моменту нашей встречи уже успел наесться разнообразия досыта… ты ведь ничего, совсем ничего о себе не рассказывал.

И снова я вздыхаю, но на этот раз мне хватает мужества признать:

— Да, это молчание было ошибкой, очень большим заблуждением. Возможно даже, самым большим.

— Ложись-ка, — командует. — Ты совсем забросил свой пресс! — толкает меня во взмокшую грудь ладонью.

И я нехотя возвращаюсь к упражнениям, мысленно наказывая себя за эту идею — ведь я давным-давно использую для пресса совсем другие нагрузки. Поднимаюсь и опускаюсь, размеренно вдыхаю и выдыхаю воздух, неотрывно глядя любимой женщине в глаза. Мне всё нравится в ней, каждая мельчайшая деталь: изгиб бровей, форма носа и наполненность губ, фантастический цвет глаз, так сильно напоминающий море в Испании. Даже то, как она укладывает свои волосы, мне всегда нравится, и я всё время хочу к ней прикасаться: так много, как смогу, сколько она вытерпит, ведь я уже давно заметил, что частенько выматываю её своим чрезмерным вниманием.

Наш секс давно перестал быть сексом, это нечто совсем другое, гораздо большее, и я не могу найти достойных слов, чтобы дать ему определение. Мне бесконечно и отчаянно нужны её руки, близость, объятия, тепло и хрупкость, её запах. Поэтому я так сильно люблю обниматься, прижимаясь всем своим телом, вдыхать аромат ее кожи, волос, косметических средств, которыми она пользуется. И сколько бы раз я ни совал свой нос в её баночки с кремами, они никогда не пахнут так, как она — нежностью.

Из-за моих движений Лерина рука медленно сползает в самый низ моего живота и задерживается на резинке шорт. Она смотрит на неё, словно раздумывает над чем-то, и я, кажется, даже знаю, над чем именно. Мысль об этом мгновенно гонит мою кровь к тому самому месту, о котором, вероятнее всего, в данную секунду думает моя жена.

И вот она, не отрывая взгляда от своей руки, сдвигает её ниже, дразнит, заставляя меня едва ли не скрипеть зубами. Наконец, это происходит: её горячая ладонь ложится на мой уже весьма неспокойный пах. В этот момент Лера отрывает взгляд от руки и, глядя в мои глаза, наблюдает за тем, как быстро растёт моя эрекция.

Я напряжённо выдыхаю и лежу неподвижно, застыв в ожидании: что дальше?

— Хочешь? — спрашивает.

Я размышляю: она задумала поиграть или ждёт прямого ответа? Никогда ведь не знаешь наверняка. В итоге, выбираю вариант первый:

— О чём ты?

— Я о чём? — томно отвечает и тянет резинку моих шорт вниз. — Я о том, что для занятий спортом у нас имеется целый зал с агрегатами и тренажёрами и кучей другой ерунды. Странное дело при таких обстоятельствах тащить меня в спальню, чтобы подержать тебе ноги, пока ты древним способом качаешь свой пресс. Но главное… Ты знаешь, что главное?

— Что главное? — со стоном выдыхаю, потому что в этот момент шорт на мне уже нет, а лицо жены опускается низко-низко…

— Главное заключается в том, что перед прокачкой пресса или иных групп мышц, обычные люди не принимают душ, ну, разве что, только очень сообразительные…

И она целует меня в то место, которое я действительно полчаса назад привёл в идеальный гигиенический порядок. С особой тщательностью.

Наконец, её губы раскрываются, чтобы сделать то, что я так люблю, и что она делает для меня так редко… но когда делает, я вижу звёзды. И чувствую биение своего сердца, ВЕЗДЕ.

Я обеими руками сжимаю волосы на своей голове, готовый вырвать их с корнями, только бы сдержать себя и не стонать, пока губы и язык моей женщины дарят мне свои нежные ласки, заставляя задыхаться от интенсивности ощущений, слепнуть от их яркости.

— Ле-е-е-ра… — не выдерживаю и отталкиваю её, чтобы не испачкать.

Она закусывает свои распухшие малиновые губы и лукаво улыбается, довольная собой и тем, что всё же довела меня до этой неудобной ситуации, когда я вынужден зажимать рукой последствия собственной несдержанности.

Но сегодня однозначно её день, вернее, вечер, потому что моя жена лезет на нашу кровать и выдаёт нечто совершенно новое и неожиданное:

— Когда будешь готов продолжить, просто имей в виду: в конце я хочу, чтобы ты сделал это на мой живот, — кивает на мой зажатый кулак. — Я хочу посмотреть на неё.

Новизна её просьбы делает меня готовым к продолжению практически мгновенно. Одна мысль о том, как это будет выглядеть, а вернее о том, что она хочет увидеть, как это у меня происходит…

— Боже, — выдыхаю, стягивая с неё бельё.

— Что, нравится моя идея? — опять хитро улыбается.

А я не знаю, что ей отвечать. Сказать, что нравится и притом безумно? Не только сама идея, но и то, что у нас, кажется, новый прорыв, и как далеко мы можем ещё зайти, ведь у нас вся жизнь впереди? Что я хочу получать от неё ласки, подобные тем, которыми меня баловали пару минут назад, каждый день? Хочу много? Хочу ещё? Ещё больше?

— Ты такая выдумщица у меня, — отвечаю. — И такая сладкая, — выдыхаю в её распахнутые бёдра. — Такая любимая…

И я целую её, ласкаю, закрыв глаза и совершенно забыв обо всём на свете, а главное, о годах уже прошедших и тех, что ещё впереди.

Конец…

одного зимнего дня из жизни одной моногамной пары, но, конечно же, не самой этой жизни.