Глава 25 · Алая

Ассоль бежала, не оглядываясь. Страх гнал ее вперед. Нельзя было споткнуться, сбавить ритм, притормозить. Ведь там, за спиной, в заброшенном амбаре, куда притащили ее Хин Меннерс с приспешниками, оставалось чудовище. Настоянная веками абсолютная глубоководная тьма клубилась в его глазах. И среди того мрака хищно вспыхивали алые отблески. У чудовища не было ног, длинный черный плащ переходил в гибкие щупальца с присосками. Они извивались, взметались вверх, загибались в кольца. Грозили оплести, утащить, раздавить.

Чудовище говорило, оно оказало милость – позволило ей уйти. Дало фору? Наверняка! И вот-вот рванет следом, чтобы растерзать, разорвать, уничтожить…

Бежать! Скорее! Нельзя останавливаться!

Пусть нещадно колет в боку, пусть она задыхается, пусть ноги уже едва держат.

Бежать!

Но судьба сегодня не знала жалости.

Под пятку попал камень, и Ассоль полетела вдоль дороги, а после покатилась кубарем с небольшого пригорка, обдирая локти, колени, набивая шишки. И уперлась носом прямо в изношенные башмаки. Такие родные, с прохудившейся подошвой. Из них выглядывали тощие ноги в полосатых чулках.

Ассоль обхватила эти ноги, уткнулась лицом в острые колени и зарыдала, громко-громко, горько-горько.

Он присел рядом, сгреб в охапку, потрепал по рассыпанным, запыленным волосам, проговорил, тяжело переводя дыхание, будто тоже бежал:

– Ну-ну, дурашка. – Узкое лицо Эгля было бледным и сосредоточенным. Он помог Ассоль подняться, приобнял за плечи и добавил: – Нужно уходить.

Она лихорадочно закивала:

– Да-да-да! Скорее! Там чудовище! Оно явится и сожрет! Я видела его глаза!

– В них была ты?

Ассоль испуганно мотнула головой:

– Нет, только тьма и кровавые отсветы. Такие страшные, плохие глаза!

Эгль положил ей руку на талию, поцеловал в лоб и утащил за собой в Незримый коридор.

Когда они приземлились в центре комнатки маяка, Ассоль даже задохнулась от восторга. Страхи отступили и стали несущественными, потому что душу заполняло сияющее ликование.

– Эгль, – протянула она, – где ты этому научился?

Старик покачал головой и приложил палец к губам: мол, цыц, не спрашивай! И важно ответил:

– У библиотекарей свои секреты. И тебе их знать пока рано.

– Но когда-нибудь ты все же расскажешь и научишь меня? – защебетала она, обнимая Эгля и кладя ему голову на грудь.

– Кто знает, – лукаво отозвался старик, мягко отстраняя девушку.

Ассоль прикрыла глаза и полной грудью вдохнула запахи родного жилища. С ними становилось тепло, приходила уверенность, убегали кошмары, прятались по норам чудовища. Она чувствовала себя как человек, очнувшийся от ужасного кошмара и осознавший, что это был сон.

Вот и Ассоль проснулась, а здесь Эгль и папа, пусть спящий, и все так славно, все родное, а на столе – корзина с едой и красивый букет.

– Ах! – воскликнула Ассоль, подскочив к гостинцу: – Что это, Эгль? Откуда?

Эгль подошел, оперся о столешницу и, сложив руки на груди, таинственно произнес:

– Сама взгляни, там записка есть.

Ассоль нырнула пальцами в душистую гущу букета и вытащила оттуда сложенный вчетверо листок.

– Он… он благодарит за свет маяка… – Девушка взволнованно прижала письмо к груди. То был первый раз, когда ей писал мужчина. И… почти признавался в любви. А иначе как это понимать? Особенно цветы.

Она завороженно любовалась пастельными оттенками и изысканной формой венчиков, будто нежной акварелью вырисованных по сочной зелени, осторожно трогала атлас лепестков и млела от восторга.

Красота подарка, забота, которую проявили при его подборе, наполняли сердце теплом и песней. И напрочь выбивали из головы дурные воспоминания. Например, о том, что маяк она последний раз зажигала в ту ночь, когда корабль Грэя подошел к бухте Острого Мыса. А все, что касалось Грэя, никак не вязалось у нее в голове с хорошим, добрым, красивым. Даже то, что он явился ее спасать, не расположило Ассоль к «серому осьминогу». Слишком пугающий, нечеловеческий. Только и умеет, что потрошить, воровать сокровенное, убивать мечту.

Нет-нет, не думать о нем, не подпускать чудовище к тому счастью, что сейчас пушистым котенком мурчит в ее душе. Она даже тряхнула головой, чтобы прогнать черный ползучий фантом с красными искрами в глазах, уже поднимавшийся со дна памяти.

– Тебе стоит присмотреться к нему, – загадочно произнес Эгль.

– К кому? – не сразу поняла Ассоль, разрываемая грустными и радостными мыслями.

– К этому твоему доброжелателю, – повел рукой в воздухе Эгль.

И тут Ассоль озарило:

– Ты видел его?

Эгль кивнул: он не мог врать ей даже на йоту.

– Да, поэтому и говорю: присмотрись. Меня он смог удивить.

– Ах, Эгль! – воскликнула она. – Это так чудесно! Скорее-скорее скажи, какой он?

Эгль улыбнулся:

– Я не мастак описывать, но такие обычно девушкам нравятся: интересный, высокий. – Он указал на корзину с яствами: – Заботливый, опять же.

– Это так чудесно! Так волнующе! – ликовала Ассоль. – Как бы я тоже хотела увидеть его и смотреть-смотреть, не наглядеться.

– Ну так сходи и посмотри. – Эгль достал из кармана сюртука листовку и протянул Ассоль.

Она впилась глазами в буквы. Это было объявление о вечере танцев на площади возле ратуши.

– Сходи, – повторил Эгль, – повеселись, развейся. Негоже юной девушке дома сидеть. Коль скоро твой капитан уже здесь, то и тебе стоит чаще на людях бывать. А то ж как он тебя увидит, влюбится и с собой в дальние страны увезет? – Эгль подмигнул ей и ласково потрепал по щеке.

Но Ассоль вспомнила недавнюю свою стычку на рынке и сникла.

– Не думаю, что выходить в люди – хорошая идея для меня, – грустно пробормотала она.

– Хорошая-хорошая, – уверенно произнес Эгль. – Уж поверь старику. Я чую, твоя сказка близко. Не прослушай ее. Вселенная дважды не повторяет.

Ассоль всегда знала, что Эгль – настоящий волшебник: вот он сказал, улыбнулся, и все засияло. Вернулись сказка и уверенность, что чудо в ее жизни обязательно произойдет. Стали исчезать все неприятности: вредные девицы с рынка, похитители, жуткий спаситель. Остались только те, кто любим и дорог, с кем понятно и светло. И радужное сияние чуда на горизонте судьбы, до которого непременно доберется корабль ее жизни.

Радостная и уверенная, Ассоль принялась разбирать гостинцы и раскладывать их по шкафчикам и корзинам. Поставила в воду букет, позволив цветам красиво раскинуться в вазе, и комнату тут же наполнил нежный аромат.

Потом они вместе с Эглем готовили ужин, кушали при свечах. А когда закончили, старый библиотекарь поднялся из-за стола, с важным видом взял канделябр и сказал:

– Идем, пора нам разворошить сокровищницу старины Лонгрена!

Ассоль ахнула:

– У отца есть сокровищница?

– У каждого моряка, дитя мое, есть не только скелет в шкафу, – многозначительно заметил Эгль, однако, увидев, как побледнела воспитанница, улыбнулся и подмигнул, успокаивая, – но и заветный сундучок в чулане.

И он действительно нашелся там, за ворохом ветоши и разного хлама, почти неприметный. Его принесли в крохотную комнатку Ассоль, зажгли все свечи, какие только нашлись, чтобы лучше рассмотреть сокровища, и приступили к ревизии.

О, какие тут хранились ценности! Дороже них и не придумаешь! Старенький, почти затертый портрет, с которого мягко улыбалась миловидная молодая женщина. Эглю не потребовалось объяснять, кто это, Ассоль и сама поняла. Прошептав одними губами: «Мамочка!», она прижала изображение к груди и прикрыла глаза. Ей казалось, она слышит тихую песнь и видит белошвейку, склонившуюся над работой у окошка. На подоконнике полыхает герань, яркий солнечный свет заливает маленькую, убого обставленную комнату. Но женщина счастлива. Время от времени она прерывается, кладет узкую ладонь на округлый живот и говорит: «Какая же ты резвушка, моя Ассоль».

Хорошо, что есть этот портрет, а то она уже начала забывать мамины черты – так давно та покинула ее.

Эгль тронул девушку за плечо, она вздрогнула, с неохотой возвращаясь в реальность.

– Ну же, – подбодрил он, – смотри, что там есть еще.

Ассоль отложила изображение, снова нырнула в нутро сундука и извлекла на свет роскошное алое платье, низку коралловых бус, маленький венок из красных, покрытых воском роз и пару изящных туфелек на невысоком каблучке. Находка привела ее в неописуемый восторг.

– Это свадебный наряд твоей матери. Мэри не хотела мириться с унылыми традициями и обыденностью. «Почему платье невесты обязательно должно быть белым? Так скучно. Мое будет самого удивительного оттенка алого, будто кто-то смешал маки, кораллы и зарю», – решила твоя своенравная мать и так и сделала. Шокировала всю Каперну. Яркая, как вспышка, невеста. Я сам этого не видел, но местные охотно вспоминают ту свадьбу до сих пор и рассказывают в подробностях.

Ассоль завороженно слушала его, жадно впитывая все, что касалось мамы.

– Примерь, тебе подойдет, – сказал Эгль и деликатно вышел, чтобы не смущать девушку.

А она принялась торопливо одеваться. Мамино платье было чудесным, оно струилось, обнимая фигуру, расходилось от колен пышными фалдами, играло и переливалось оттенками алого, подчеркивало трогательную хрупкость девушки и белизну ее нежной кожи. Бусы обнимали изящную шею, а туфли пришлись как раз по маленькой ножке.

Ассоль посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Оставаясь все той же удивительно юной, она одновременно казалась старше, мудрее, но при этом выглядела пленительной, обворожительной, желанной.

– Ну вот, ты так же хороша, как и Мэри в ее главный день, – сказал Эгль, подходя сзади и обнимая девушку за плечи. – Лонгрен говорит, что ты очень похожа на свою мать. Теперь я и сам это вижу. Жаль, что твой отец не может пока оценить, какой ты стала, совсем взрослой и невозможно красивой. Обязательно завтра нарядись так на танцевальный вечер, дитя. И твой капитан не сможет уйти от тебя.

Ассоль вспыхнула, едва ли не сравнявшись цветом лица с платьем, искренне поблагодарила наставника и постаралась задержать в душе удивительное ощущение сладостного волнения, которое испытывает всякая девушка в момент, когда к ней приходит осознание собственной привлекательности.

Они распрощались, пожелав друг другу доброй ночи, Эгль ушел вниз, а Ассоль быстренько спряталась под одеялом. Ей хотелось поскорее заснуть, чтобы вновь увидеть маму в той комнате, освещенной солнцем, услышать ее ласковое пение.

Но сон пришел другой. Музыка в нем звучала ярко, страстно, обжигающе. Прямо над бескрайним морем, в котором дрожали опрокинутые звезды. Из водной глади медленно всплывал гигантский осьминог. Чудовище приближалось, росло в размерах, и вот остались только глаза, черные, как сама бездна, с красными отблесками в них. И глаза тоже ширились, увеличивались, поглощали. Алые искры, мерцавшие среди черноты, обретали очертания и формы. То была она сама в алом платье. Музыка звучала требовательнее, выразительнее, жарче, и Ассоль танцевала, стараясь выдерживать ритм. Было в том танце что-то запретное. Он – такой же вызов, брошенный в лицо обыденности, как и ее платье.

А вокруг падали лепестки красных роз. Или, может быть, капли крови, метавшиеся, словно взвихренные ветром искры костра?

То был удивительный танец, ее первый взрослый. Страсть и отвага пульсировали в ней, и она становилась единым целым с кем-то еще, а сбиться с ритма значило перестать дышать.

Ассоль было очень страшно и невероятно хорошо.

И совершенно не хотелось просыпаться.