Глава 26 · С фиолетово-зелеными звездами

Хин Меннерс, пошатываясь, прошел мимо жены. Сказать, что он плохо выглядел, значило бы ничего не сказать. Одежда его свисала кусками, кожа во многих местах была разодрана до мяса, нос свернут, один глаз заплыл, второй замер, как стеклянный. Правая рука болталась неподвижно, а левую ногу он подволакивал. Меннерс не обратил внимания на опешившую Милдред, стал посреди комнаты и пробулькал – назвать иначе звуки, вырывавшиеся из его горла, было нельзя:

– Пи… и-и-и-и… ть…

Милдред сперва даже озлилась, думала: «Сейчас я тебя напою!»

Ей показалось, что Хин крепко набрался, и рука дернулась за черпаком для вина, чтобы как следует приложить этого пьянчугу. Но когда она разглядела, в каком состоянии муж, кинулась к нему.

– Хин, ох, горюшко! Кто это тебя так? – запричитала женщина.

– Пи-и… и-и-и… – протянул трактирщик.

Милдред постаралась усадить его на стул, чтобы лучше рассмотреть и обработать раны, но не смогла сдвинуть и на йоту. Хин будто окаменел и прирос к полу. Милдред отличалась недюжинной, почти мужской силой. Но как ни старалась теперь, как ни толкала, успехов не добилась. Только хуже сделала – тело мужа пошло зыбью, как море под легким бризом, заколыхалось, словно холодец, стало оплывать, будто восковая свеча.

Милдред отшатнулась и остервенело потерла руки о передник: ей показалось, что за пальцами тянулась зеленовато-фиолетовая слизь. А Хина тем временем распирало. Еще немного, и он займет всю комнату. Впрочем, от Меннерса в этой твари, явившейся женщине, не осталось и следа. Сейчас перед ней, раскачиваясь из стороны в сторону, возвышался гигантский морской слизень. Было что-то завораживающее в том, как в его студенистом теле играли и переливались ярко-зеленые и фиолетовые огоньки. Будто звезды неведомого неба.

Страх покинул Милдред. Ей захотелось коснуться заоблачного мерцания твари. Она даже шагнула вперед, протянула руку и…

…из желейной массы выстрелила ложноножка, обвила запястье – Милдред вскрикнула, так как руку обожгло болью. Женщину потянуло прямиком в живой студень. Она вопила, колотила ребром ладони по «канату», обмотавшему ее руку, упиралась, но ничего не помогло. С громким чмоком слизень втянул ее в себя, и Милдред застыла с открытым ртом и распахнутыми от ужаса глазами, как мушка в смоле. Вокруг нее вспыхивали, гасли и загорались вновь зеленые и фиолетовые звезды. Словно какой-то очень могущественный ювелир решил законсервировать женщину прямо в ночном небосводе.

Несколько минут ничего не происходило, лишь «звезды» играли все сильнее, тянули друг к другу лучи, срастались, бурлили, рождали новые «светила». А потом студенистая масса устремилась в разверзнутый рот Милдред, как в воронку.

Тело женщины тряслось, ходило ходуном, пытаясь вместить в себя нечто громадное. Но вот все закончилось, слизня больше не было, лишь на одежде Милдред, словно бисеринки, блестели капельки зелено-фиолетовой слизи.

Глаза Милдред остекленели, а на губах играла безумная улыбка. Слегка качнувшись, она сделала первый шаг и наконец уверенно пошла туда, где закладывала виражи винтовая лестница.

В доме Меннерсов была комната, куда по обоюдной договоренности они не заходили. Именно туда и направилась Милдред, тихонько напевая себе под нос милую песенку. Услышь кто такое от нее, решили бы, что трактирщица сошла с ума. Хотя отчасти так оно и было.

Милдред открыла дверь в «секретную» комнату. Вошла и остановилась перед колыбелькой. Изящный полог из голубоватой кисеи добавлял картине умилительной нежности. Женщина подошла, опустилась на колени и, улыбнувшись еще шире, кивнула своей несбыточной мечте. Ее малыши умирали один за другим. Последний, рыжеволосый Мартин, прожил целый месяц. Но и его прибрал Бог. Для всех мальчик переселился на кладбище и навечно уснул под вязом. Только не для Милдред. Сейчас она воочию видела рыжие кудряшки, любовалась пухлыми щечками, наслаждалась тем, как младенец сучит крохотными ножками.

– Спи-спи, засыпай, милый Мартин, баю-бай, – напевно проговорила она, покачивая колыбельку.

А потом застыла, всхлипнула и завалилась набок. Все с той же безумной улыбкой и остекленевшим взглядом. Слизень же, покинув ее безжизненное тело, дополз до стены и, слившись с ней, устремился вниз, туда, где в зале трактира пировали ничего не подозревавшие завсегдатаи.

Грэя разъедала вина, язвила ущемленная профессиональная гордость, жег стыд. Немели пальцы, сбивалось с ритма сердце.

Было невыносимо гадливо от самого себя.

Там, в амбаре, наказывая похитителей своей нереиды, он, изрядно отделав, специально сохранил жизнь Меннерсу и выпроводил его со словами:

– Иди и доложи своему нанимателю, крысак, что лучше не трогать тех, кто связан с «серым осьминогом».

Трактирщик закивал и, проявив изрядную для едва живого прыть, кинулся прочь. А Грэй, опьяненный яростью – ублюдки посмели прикасаться к его женщине, – затуманенный жаждой крови, упивался убийством. Он выпустил наружу всех своих демонов и позволил им порезвиться вволю. И забыл о главном: чудовище где-то рядом! Оно было близко, невероятно близко, возможно, в том же амбаре. Сливалось с полом или стеной. А он не почуял, профукал, не заметил. И теперь по его и только по его вине погибла невинная женщина.

Грэй еще раз бросил взгляд на несчастную Милдред. Она так и застыла, протягивая руку к колыбельке. Какой же красивой и чистой была ее мечта! Если бы он знал! Если бы он только знал!

«Что бы изменилось? Ты бы пощадил трактирщика? – ехидничал внутренний голос. – Ты совсем помешался на этой девке! Забыл, зачем ты здесь! Теперь оправдывайся не оправдывайся, а жену трактирщика убил ты».

Грэй не спорил. Он целиком и полностью принимал свою вину и не собирался себя прощать.

К дому Циммера, где располагался их походный штаб, Грэй вернулся в полном раздрае. Команда смотрела на него и ждала указаний, в молчании застыв вокруг стола, на котором были разложены карты, бумаги, линейки и даже покоился секстант. Обычно в такой ситуации они устраивали мозговой штурм, разрабатывая стратегию и тактику поимки гуингара, но только не сегодня.

Грэй прошел мимо них, сел за стол, обхватил голову руками и замер. По крайней мере, двум людям в Каперне он принес несчастье – Циммеру и бедняге Меннерсу. Смерти двух женщин, Клэр и Милдред, камнем давили на него. Мысли путались, сбивались, роились, как мухи. Пустые, назойливые, болезненные.

Он распустил команду, велев ожидать дальнейших распоряжений, а сам продолжил сидеть с бессмысленным взглядом, как будто его тоже выпил гуингар.

Циммер поставил рядом с ним чашку кофе и рюмку коньяку, а сам плюхнулся в кресло напротив.

– Давай, выпей. – Он кивнул на напитки. – А то тебя за статую можно принять.

Грэй мотнул головой.

– Не стоит беспокойства. Я бесполезный. Только и могу, что приносить беды.

Циммер встал, приблизился, заглянул в глаза друга. Там, в потемневшей радужке, плескалась бескрайняя, как океан, колоссальная, невыносимая для человека боль.

Маг не на шутку испугался.

– Э, парень, так ты долго не протянешь. Пойду-ка я за зельями, – пробормотал он.

Но Грэй резко схватил его за руку, машинально, как сбрендивший автомат.

– Я протяну… не человек… тварь, чуть не убившая собственную мать…

Циммер почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Грэя – на тех, кто основательно надломил его. Он был немного знаком с семьей Грэя и искренне ненавидел всех этих коронованных особ, сделавших такое с его другом. Того, через что заставила Грэя пройти собственная семья, не пожелаешь и врагу.

– Сядь, – почти скомандовал Грэй, и Циммер испуганно пристроился рядом на табурете. – Мне надо… Хочу, чтобы ты знал… Ты ведь осуждаешь Ее… Вы все осуждаете Ее…

Циммер догадался кого – Лилиан Ангелонскую, прекрасную королеву-мать.

– А между тем… – Грэй говорил с трудом, будто что-то давило ему на грудь, глухо и часто добирая воздух: – Я виноват… Обратился тогда впервые. Она увидела, потеряла сознание. А… потом… когда пришла в себя… не хотела больше видеть… Но это понятно… Ее сын… умер в тот день… чудовище не было… ее сыном… Но я рвался… к ней… мне нужно было… Она позволила… на пять минут… я был зол… сказал ей все… непростительные слова… зачем родила?.. Я не просил эту силу… что она за мать!.. Она… потребовала: убирайся… во‑о-он… не хочу знать… А я… – Грэй вцепился себе в волосы и судорожно вздохнул: – …щупальце… за шею ее… над полом… поднял… Потом слегла… а меня… бросили в тюрьму… правильно бро-о-оси-и-ли… там место… убийцам… мне не говорили… никто… как она… я боялся… что она уме-е-ерла… каждый день… слушал колокол… панихиду…

И Циммер вдруг понял, что Грэй не умеет плакать, а внутри у него сейчас клокочет истерика. Дальше слушать не стал, рванул за несессером, дрожащими руками накапал зелья и протянул:

– До дна! – потребовал строго на правах врача и проследил, чтобы беспокойный пациент выполнил требования.

Потом едва ли не силой заставил прилечь на кушетку и взял руку, слушая пульс. Грэй потихоньку приходил в себя.

Поднятые со дна души, тяжелые и темные тайны постепенно оседали, возвращались на свои места, уступали место умиротворению.

– Ты так загонишь себя, – дружески пенял Циммер. – Тебе нужно отдохнуть, развеяться… Сам же вон говорил, что завтра на площади у ратуши ожидается танцевальный вечер. Вот и сходи, найди какую-нибудь девицу и развлекись как следует. Я тебе это рекомендую как врач и настаиваю как друг.

– Эх, Циммер, – печально вздохнул Грэй, закидывая руку за голову и устремляя мечтательный взгляд в потолок, – какая-нибудь меня не устроит, а ту, что устроила бы, вряд ли устрою я.

Маг хмыкнул, встал, плеснул себе и Грэю коньяку, протянул бокал и, пригубив из своего, торжественно произнес:

– Если ты о нашей смотрительнице маяка, – а меня не проведешь, я уже давно заметил, как ты на нее реагируешь, – так вот, ты совершенно напрасно переживаешь на ее счет. Тебе уже давно следует завести с ней роман. Глядишь, и меньше дури всякой в себе бы таскал. Девчонки – лучшее лекарство от душевных болей и самое сладкое к тому же.

Грэй мотнул головой.

– Нет, – решительно сказал он, – с Ассоль я так не могу. Она особенная. Она – моя предначертанная.

– Что?! – Циммер даже подпрыгнул на месте, расплескав коньяк. – Если предначертанная, так тем более нужно ускорить процесс вашего сближения. Ведь, если я правильно понимаю смысл Предначертания, ее тоже должно тянуть к тебе, а значит, она не станет возражать.

– Но ее не тянет, – грустно признался Грэй, – а я…

– А ты скоро спятишь! – грозно предрек Циммер. – А потом сдохнешь, и это будет не самая легкая смерть. Ты же в курсе, что нельзя сопротивляться Предначертанию?

– Знаю, но лучше умру я, чем потом медленно, но неизбежно будет угасать она. Я видел, что бывает с предначертанными «серых осьминогов».

– Дурак ты, Грэй, – горестно констатировал маг, – умный вроде, дельный, первоклассный, но дурак.

– Еще какой! – вдруг воскликнул Грэй, вскакивая. – Черт! Я ведь сам позвал Ассоль на завтрашний вечер танцев!

– Это же хорошо! – обрадовался Циммер.

– Вовсе нет, – нервно отозвался Грэй. – Я сказал ей, чтобы она пришла туда и объяснилась с капитаном Грином.

Циммер зарычал и затряс головой, как большой пес, вымочившийся в воде.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Ты отправил свою предначертанную объясняться с другим мужчиной. Ты ненормальный?

– Возможно, – согласился Грэй. – То был бы лучший вариант для нее. Только вот незадача: Грин женат, и Ассоль очень расстроится, когда придет туда и узнает об этом.

– Вот и хорошо! А тут ты! Обогреешь! Утешишь! – Циммер похлопал Грэя по плечу.

– Я не стану утешать ее тем способом, о котором ты думаешь. Ассоль – чистая, непорочная девушка. Нужно быть последним мерзавцем, чтобы развлечения ради замарать ее.

– Да ну, замарать! – усмехнулся Циммер. – Ты, можно сказать, ей честь окажешь. Сам, – он поднял указательный палец вверх, – старший принц Ангелонии обратил на нее внимание! Уж ты-то точно и содержание нормальное положишь, и обижать не станешь. Чем плохо?

– А тем, – произнес Грэй, недобро прищурившись, – что так я поставлю крест на ее мечтах.

– Это глупые мечты! Несбыточные! – заметил Циммер.

– Это прекрасные мечты. На таких мечтателях держится мир! – резко ответил Грэй, показывая, что он все решил и обсуждать свое решение не намерен. – Но на вечер мне все же придется пойти. Нужно будет предупредить Ассоль, чтобы не наделала глупостей.

Циммер сдался, поставил на стол несколько склянок, дал рекомендацию, как употребить зелье, и удалился к себе.

Грэй же подхватил бокал, вышел на балкон, оперся о парапет и, потягивая спиртное, рассматривал звезды. Сегодня они были удивительными. Очень крупными, яркими, агрессивными. Перемигивались, будто подавая друг другу сигналы, как делают моряки, попадая в шторм.

Вызывающе-зеленые и фиолетовые, очень красивые и абсолютно мертвые. Злые звезды разрушенных мечтаний и загубленных жизней.