Глава 32 · Алая, с занимающимся огнем…

Ассоль так и осталась рыдать на берегу пещерного озера. Она чувствовала себя глубоко несчастной – только обрела любовь и тут же потеряла. Нужно же быть такой дурой! Не разглядеть, не заметить свою судьбу, отвергнуть свое предначертание! Кто знает, может быть, сейчас они с Грэем уже бы уплывали к чудесному острову, покрытому цветущими абрикосами? Глупая, глупая Ассоль. Ты еще много раз пожалеешь о том, что сама, своими руками оттолкнула счастье.

Перед ней вновь и вновь всплывала сцена их прощания: признание Грэя, его теплый взгляд и обволакивающий нежностью голос. Несмотря на огромные страдания, которые ему пришлось терпеть, он не позволил ей напрягаться и тащить себя… Заботился до последнего!

От этих мыслей отчаяние становилось только глубже, разъедало сердце, как ржавчина старый якорь, и тот худел, истончался и больше не мог удерживать корабль у пристани. Вот и она как тот неприкаянный корабль. И нет для нее причала, не держит больше проржавевший якорь, и никто не зажжет для нее маяк. Так и блуждать ей теперь среди житейских штормов и бурь.

И Ассоль заплакала еще горше, еще безудержнее, и не было никого несчастнее в целом свете. Но слезы пролились и ушли, а она застыла, замерзла в своем одиночестве. Овдовевшая, даже не успев стать женой. Реальность, прежде расцвеченная яркими красками, посерела и выцвела в одночасье. Все утратило смысл.

Ассоль просто сидела на берегу и смотрела на темную воду, навсегда поглотившую того, кто сказал ей самые заветные слова… Она не услышала голосов, хотя в пещеру ввалилась целая толпа с факелами и оружием. Очнулась, лишь когда чьи-то грубые руки бесцеремонно дернули ее вверх и скрутили тонкие запястья суровой веревкой.

Но апатия настолько поглотила ее, что не было ни боли, ни страха. Они словно канули туда, в холодную черную бездну, вслед за единственным мужчиной ее жизни, за тем, кого она потеряла навсегда.

Лишь один человек привлек ее внимание – старый библиотекарь Эгль. Зачем он здесь? Суетится, заискивает перед этими людьми, беспрестанно твердит:

– Это недоразумение! Моя девочка не могла!..

Он даже попытался неловко и безуспешно отбить девушку у стражников, которые тащили безразличную заплаканную Ассоль к выходу из пещеры.

– Наговор! – не унимался Эгль. – Сами сходите на маяк! Лонгрен живее всех живых.

Словно в подтверждение его слов из-за ближайшего валуна выпрыгнул, ревя, как взбешенный океан, старый моряк с огромным гарпуном наперевес. Для человека, который долгое время пролежал без движения, он был поразительно силен и бодр.

– Немедленно отпустите мою дочь, иначе придется иметь дело со мной! – заорал он так грозно и так недвусмысленно размахивал гарпуном, что бравые стражники попятились, ослабили хватку и девушка безвольной тряпичной куклой упала на прибрежный песок.

– Отец… – глухо сорвалось с пересохших губ, всю влагу она выплакала. Запоздалая радость тронула сердце: жив! здоров! проснулся! Но… пронеслась ярким метеором и тут же погасла, не пробилась через ледяную корку, окутавшую ее сердце, не разогнала тьму в душе.

Лонгрен тотчас же бросился к дочери, упал рядом на колени, сгреб в охапку и стал баюкать, как в детстве, заверяя, что все будет хорошо.

Но она упрямо мотала головой и отвечала по-взрослому, серьезно и холодно:

– Не будет! Да и не надо мне хорошо… Без него ничего не надо. – На последних словах все-таки всхлипнула, потому что перед глазами вновь всплыл образ умирающего, израненного Грэя, который улыбался ей. Вот эта картинка пробила ледяную броню, и Ассоль завыла – раненно, отчаянно, безутешно.

– Как же долго я спал, – пенял себе Лонгрен, – моя девочка успела вырасти и разбить свое сердце…

Он с отчаянной нежностью прижимал к себе дочь, утешая, как маленькую, и шептал ей на ушко:

– Я тебя спасу. Никому не отдам. Скоро Мэри придет за нами, и мы будем жить втроем, как раньше…

Но даже упоминание о маме, раньше бы наполнившее ее ликованием, не тронуло Ассоль. Ее нынешнее горе было таким огромным, что никакое больше чувство не вмещалось в ее сердце. И она изо всех сил вырывалась из объятий Лонгрена.

– Папа… пусти… хочу умереть… не спасай… больше не надо спасений, – бормотала, заходилась в рыданиях, размазывала по лицу злые слезы и отталкивала прежде самого дорогого ей человека…

Но Лонгрен не отпускал, а стражники толпились вокруг, наставляя на отца и дочь оружие. Им и дела не было до развернувшейся трагедии. Эти двое заслужили! Отец – вор, дочь – ведьма. Кто же станет таких жалеть?

Лишь Эгль пытался закрыть отца и дочь своим тощим телом. Он вытягивал руки вперед – то ли предупреждая, то ли защищаясь, и по-прежнему стоял на своем.

– Ассоль не могла! Она не виновата! Оставьте ее в покое!

Только кто бы услышал старого чудака?

Толпа, разгоряченная и полная суеверного страха, напирала. Доносились выкрики:

– Да у них вся семейка колдунов! Вспомните Мэри! Это ведь она погубила Меннерса-старшего! Да и стольких добропорядочных дам сбила с пути истинного своими бесовскими нарядами!

– Сжечь их!

– Убить!

– Смерть колдунам!

И казалось, будто невидимый соглядатай, наблюдавший сейчас за происходящим, самодовольно смеется… Сквозь крики капернцев словно пробивался этот ликующий, холодящий душу потусторонний смех…

Тут подоспел старейшина. Пыхтя и отфыркиваясь, Вик Броди добрался-таки к месту и завопил на стражников:

– Чего стали, увальни?! Вяжите и старика, и этого полоумного библиотекаря! Давно пора очистить Каперну от всякого сброда!

И народ поддержал его возгласами:

– Правильно старейшина говорит. Очистим Каперну от сброда!

– И библиотеку тоже надо сжечь. От книг один вред!

– Избавим наших детей от вредных мечтателей!

Жители Каперны вместе со стражниками двинулись было к отцу и дочери, но Лонгрен поднялся им навстречу, неприступный, как скала, опасный, как рифы, смертоносный, как девятый вал.

– Только троньте! – прорычал, как охваченный бурей океан. – Ну, кто смелый?

И все замерли, хотя он стоял один против толпы. Они боялись его, а не он их. Но схватка не состоялась – Эгль подскочил к старому моряку, обхватил того за шею и утащил куда-то в зеленоватое марево.

Ассоль осталась один на один с разъяренным старейшиной и его приспешниками. Она не сопротивлялась, когда ее сковывали цепями. Шла покорно, понуро свесив голову и не реагируя на тычки конвоиров, подгонявших ее.

Апатия снова охватила ее. Казалось, что гуингар и впрямь добрался до нее, оставив лишь безжизненную оболочку с пустыми глазами.

В Каперне Ассоль привели на площадь перед ратушей, где должен был состояться справедливый народный суд, так говорили все вокруг. Здесь ее уже ждала грубо сколоченная деревянная клетка, туда и посадили Ассоль, как зверька.

– Ну что, малахольная, – потешались над ней жители, – дождалась своих алых парусов?! Много принцев наловила?!

Но их противный смех отскакивал от нее, как горох от стены. Насмешки больше не обижали ее.

Вскоре капернцам надоело дразнить безучастную девушку, и они оставили это занятие, тем более что на ступенях ратуши появились глашатаи и громко протрубили общий сбор.

Затем к народу вышел и сам старейшина. Вик Броди сейчас настолько преисполнился собственной важности, что непонятно было, как еще не лопнул. Вскинув вверх руку, призывая тем самым всех замолчать, он громогласно заявил:

– Завтра утром в Каперне вспыхнет Большой Огонь. Вы ведь знаете, что в нашей стране его нельзя разводить просто так, только в связи с особыми обстоятельствами. Именно такие и случились в Каперне! Оказывается, среди нас уже много лет скрывалась самая страшная ведьма всех времен и народов. Но сегодня она показала свое истинное лицо. А завтра справедливое возмездие настигнет эту приспешницу дьявола.

И капернцы поддержали его.

– Сжечь ведьму! – кричали они.

– Зажечь Большой Огонь!

– Пусть сгорит дотла!

Вик Броди завершил свою речь словами:

– Идите и скажите всем и в Лиссе, и дальше, что завтра мы избавим наше королевство от зла. Пусть все соберутся, чтобы вместе с нами торжествовать победу света над тьмой.

Договорив, он важно удалился, а люди, взбудораженные новостями, расходились прочь. До Ассоль долетали обрывки их бурных обсуждений: «ведьма», «сгореть», «нечисть»…

Ассоль не спорила с ними: ведьма так ведьма, сгореть так сгореть. Какая теперь разница?

Девушка улеглась на грязную соломенную подстилку и смотрела на звезды. Они упорно складывались не в созвездия, а в одно-единственное имя – Грэй.

И она думала: «Будь ты жив, я бы написала тебе послание звездами, и ты бы обязательно прочел его и примчался за мной. Но тебя нет, так зачем мне теперь звезды. Как они смеют блистать и сверкать так ярко в мире, где нет тебя?»

Она разлюбила звезды. Закрыла глаза, чтобы не видеть их. Она вспомнила отца – вот защитник и подлинный герой! Душу наполнило тепло. И Эгль. Правильно, что увел именно Лонгрена, а не ее. Она бы очень разозлилась на учителя, будь все иначе. И сейчас Ассоль, как ни странно, была благодарна родным, что никто из них не пытался ее спасти, вытащить из этой клетки.

Утром она умрет и там, по ту сторону жизни, встретит его, чтобы уже никогда не расставаться. Размышляя так, она уснула почти счастливой.

Разбудили ее рабочие и холодный утренний туман. Мрачные типы деловито устанавливали посреди площади большой столб и раскладывали вокруг хворост, щедро поливая тот керосином, чтобы горело ярко и уж наверняка.

Керосином плеснули и на нее.

И тогда Ассоль стало страшно – смерть в огне тяжела и мучительна. Ей будет очень больно. Она подтянула колени к груди, обняла их, спрятала лицо и тихо заплакала. Нужно выплакать все сейчас, перебояться, пережалеть себя, чтобы потом не развлекать публику видом своего отчаяния.

Поднималось солнце, площадь наполнялась людьми, столб, словно перст правосудия, указывал в посеревшее небо.

Клетку открыли, Ассоль вывели под улюлюканье толпы, привязали к столбу лицом к морю, на которое она так любила смотреть, ожидая свой корабль. И когда палачи расступились, взору девушки предстала просто восхитительная картина – по солнечной дорожке, сверкающей, будто усыпанной бриллиантами, протянувшейся от порта до самого горизонта, бежал корабль. Его паруса были алее зори и лепестков роз.

Ассоль счастливо рассмеялась, и собравшихся напугал ее смех: совсем девица умом тронулась, нужно скорее приговор вершить, так все стали гомонить вокруг. А потом кто-то крикнул:

– Смотрите! – И указал в сторону моря.

И все замерли, завороженные прекрасным и торжественным зрелищем – величественный галиот мчался в бухту Каперны. Солнце уже давно заняло свое место в зените, а алый шелк парусов удивительного корабля не менял свой оттенок ни на йоту. Алый, как кровь, алый, как полное любви сердце, алый, как губы возлюбленной. Настоящий, не призрачный, не дразнивший больше иллюзией.

Вся Каперна ринулась в порт встречать это чудо. А солнце меж тем разгоралось все ярче и буквально льнуло к лоснящимся от керосина веткам. Раз лизнуло, два, и хворост занялся, а потом и вовсе вспыхнул. Раздался душераздирающий девичий крик.