Глава четырнадцатая
Даша
А он в моей жизни вообще был, Вадим Исаев?
Порой кажется, что нет.
Что я придумала мужчину, нагло отобравшего у меня комнату. Что не было холодного страха, заставившего забиться в Ванькину спальню, не было суматошного сбора вещей. Не было карантина, доставок еды, фильмов с поп-корном и теплой машины, за пределами которой валил странный сентябрьский снег. Не было вкуснейшего кофе.
О том, что все-таки – вопреки тоске – было, напоминают обожаемая Ванькой приставка, собранный фрегат на столе и планшет.
А еще, конечно, моя уютная студия, счета которой по волшебству каждое первое число месяца оказываются оплаченными.
Я не должна брать его деньги, позволять платить за аренду. Это странно и неправильно и за последние месяцы я нарастила базу клиентов, так что могла бы подобрать что-то попроще и подешевле, что смогу оплачивать сама, но…
И дело даже не в том, что благодаря отсутствию аренды нам с Ванькой намного легче, что у него впервые в жизни есть две зимние куртки, и строгая сестра больше не ругает, когда он с одноклассниками играет в снежки. И не в том, что я буквально влюблена в светлый офис с огромным окном.
Все дело в том, что эта гребаная аренда – единственная ниточка к нему. Она словно связывает нас, вопреки месяцам тишины, вопреки всем ошибкам и обидам. Я бы многое отдала, чтобы без сожалений ее, эту ниточку, перерезать, но не могу.
И каждый раз, засыпая на диване, привычно пододвигаюсь к самой стенке. А потом задаю себе вопрос: уж не влюбилась ли я в монстра?
Нет. Не влюбилась. Влюбилась в комфорт, который давали его деньги, влюбилась в чувство защищенности, которое возникало, когда он был дома. Влюбилась в свободу: Ваньку было с кем оставить, чтобы побыть одной. Не влюбилась я в него.
Совсем не скучаю.
– Я соскучился по Вадиму, – вздыхает Ванька, уныло ковыряя макароны.
Молчу. Что на это скажешь?
– Да-а-аш…
– Что?
– Давай ему напишем.
– Ваня, нет.
– Почему?!
– Потому что у Вадима своя жизнь. Он жил у нас временно, а теперь заработал денег и снял свое жилье. Так бывает: незнакомые люди временно живут вместе, а затем разъезжаются. Это нормально. Не нужно мешать Вадиму работать.
Брат тяжело вздыхает. Я думала, Ванька забудет его быстрее. Уже почти конец декабря, а он все еще вспоминает Исаева. Может, стоит убрать с его глаз хотя бы корабль? Но я даже подумать об этом боюсь.
– Ты тоже скучаешь.
– Нет.
– Да!
– Ваня, ешь!
– Я знаю! Ты плачешь, я слышал!
– Я смотрела грустный фильм.
– Нет, ты плакала, потому что скучаешь!
– Ваня!
Я бью ладонью по столу, и Ванька испуганно вздрагивает, а мне становится стыдно при виде грустно опустившего голову брата. Я рассеянно глажу его по макушке, чувствуя, как почти готова разреветься.
Скучаю. Влюбилась.
Идиотка.
– Ванюш… Вадим очень нам помог, но у него своя жизнь. Работа, планы, командировки. Он не должен заниматься нами, не должен нас содержать, понимаешь? Мы ведь ему не родственники. Просто случайные знакомые, которые ему помогли. И посмотри, как он нам помог в ответ. Подарил тебе приставку, планшет, помог мне со студией. Он был не обязан, но помог. Нельзя требовать большего.
– Просто позвони…
– Давай ты тридцать первого декабря напишешь ему сообщение, ладно? Поздравишь с Новым Годом, пожелаешь счастья. Хорошо?
Ванька равнодушно пожимает плечами. Если бы он знал, сколько раз я об этом думала. Сколько раз порывалась позвонить. И почти позвонила, лишь нечеловеческим усилием заставив себя нажать «отбой» и удалить его номер из контактов. Раньше я думала, годы одиночества и опеки над братом начисто лишили меня гордости, я пережила столько периодов безденежья, столько раз унижалась ради банальной еды, что ничто не способно напугать меня, но нет – отказ Исаева или, что еще хуже, игнор стал частым гостем-кошмаром.
Однажды все пройдет. Однажды станет легче. И, возможно, я смогу объявить клиентам, что студия переезжает, отправить Вадиму теплое письмо с благодарностью за поддержку и рассказать, что Ваня наконец-то официально живет со мной.
Однажды.
Я вздрагиваю от резкого стука в дверь, а Ванька радостно подскакивает.
– Это он! Это Вадим!
– Тише ты!
Сердце бьется слишком быстро. И воздуха не хватает.
– Это Вадим, Даш! Я знаю! Открывай быстрее! Надо было нарядить елку! Как думаешь, Вадим захочет наряжать елку?! Даша!
Я вытираю руки и, пока иду к коридору, судорожно пытаюсь поправить прическу. Но толку от моих усилий мало. Кого он увидит? Растрепанную, с покрасневшими глазами (все-таки плакала, Ванька прав), уставшую Дашу? Уж явно не ту симпатичную девушку, за которой наблюдал с горящими глазами в баре.
«Да сделай же ты вид, что тебе плевать!», – в приступе паники подумала я.
Но рука, когда я взялась за замок, дрожала не скрывая волнения.
Я не верю в рождественское чудо, но если оно привело к моей двери Вадима…
– Здравствуй, Дарья. А где Иван? Ваня! Почему не встречаешь маму?!.
Я теряю одновременно способность двигаться, говорить и, кажется, даже дышать. Если сейчас кто-то скажет, что это лишь дурной сон, я не задумываясь поверю, потому что только в кошмаре вместо Вадима на пороге может стоять… мама.
– Что ты здесь делаешь…
Голос словно принадлежит не мне.
Я столько раз представляла, как она вернется. Прокручивала в голове этот момент, придумывая, что скажу, как поведу себя. Искала самые острые шпильки, потому что до сих пор никто, кроме мамы, не вызывал у меня такую злость и обиду.
Она оттесняет меня с дороги, по-хозяйски проходя в большую комнату и бросает чемодан прямо на диван.
– Ужасные пробки! Перед Новым Годом все сходят с ума. Добиралась из аэропорта час. Ваня! Дарья, где Иван?
– Зачем ты приехала?
Она останавливается и смотрит на меня со снисходительностью во взгляде.
– Вот так ты встречаешь мать? Дарья, сделай мне кофе, пожалуйста, и позови Ивана. У меня не так много времени, послезавтра мы вылетаем обратно в Москву.
– Мы? Ты что, не одна?
Если сюда заявится еще один незнакомый мужик, но уже под видом моего отчима, я перееду жить в студию! Буду спать под столом, в обнимку с аппаратом для снятия лака, но не буду больше ютиться, вздрагивая от каждого шороха!
– Мы – это мы с Иваном.
Мир опасно шатается. Я пытаюсь схватиться за косяк, но промахиваюсь и едва не падаю. Мама, кажется, совсем не замечает эффект, который произвел ее приезд.
– Ты… погоди, ты что, хочешь увезти Ваню?
– Разумеется. Он мой сын, если ты не забыла.
– А я не твоя дочь?
– Ты, вроде бы, вполне самостоятельная и в мамке не нуждаешься. Отец купил любимой дочке квартиру – жизнь удалась. Ивану нужен специальный уход. В Москве он пойдет в коррекционную школу, будет учиться социализации…
– Ване не нужна коррекционная школа!
– Дарья! – Мама хлопает подвернувшейся под руку книгой по столу – и с него падает, рассыпаясь на несколько частей, фрегат, который собирали Ванька с Вадимом. – Прекрати немедленно, я сама знаю, что нужно моему ребенку! Не устраивай сцен! Сделай мне кофе и позови Ивана, он что, вообще не способен воспринимать человеческую речь? Чем ты тут занималась? Господи, тебе ничего нельзя доверить, а тем более ребенка, стоило сразу это понять…
Она проходит мимо меня в кухню, продолжая ворчать.
Слова больно бьют по чему-то очень чувствительному внутри. Почти так же больно, как когда уходил Вадим. Только сейчас боль приправлена неконтролируемым страхом. Она увезет Ваню… увезет, и мы ничего не сможем сделать. Я не встала на ноги, не оформила опекунство, не начала процесс лишения прав. Она – мать, она имеет право, и Ванька окажется в одной из этих жутких коррекционных школ.
Нет, это бред. Бред! Мама сбежала от трудного ребенка, испугалась ответственности, с чего бы ей вдруг сейчас брать ее на себя? Даже если каким-то чудом она узнала, что Ванька вполне здоров и ходит в обычную школу… нет, здесь что-то не сходится.
Я достаю смартфон и лезу в инстаграм. Страничку коуча, бизнес-тренера и автора марафонов Алены Богдановой я старалась избегать, смотреть на гламур, богатство и сочащееся фальшивое благополучие женщины, бросившей двоих детей, было тошно. Но сейчас я ищу ответы.
И они не только не скрыты, но и выпячены, представлены всем громким анонсом.
«Скоро! Новый курс от Алены Богдановой, автора методики «Будь [не]идеальной – и покори мир!». Личный, глубокий, курс-откровение, курс-исповедь. Алена Михайловна поделится той частью своей жизни, что всегда была скрыта занавесом приватности.
Кто они – дети-аутисты? Как выстроить заново жизнь, которая вдруг перевернулась? Как принять особенного ребенка и превратить его из проклятия в дар? По статистике число детей с задержкой развития растет с каждым годом, но общество слепо. Мы говорим о пандемиях гриппа, эпидемиях африканских болезней, но не говорим о главном: о наших детях. И о том, как жить, если получен страшный диагноз.
Это не психологическая поддержка, для матерей аутистов, хотя в программе максимального тарифа запланированы сессии с психологом. Это практическое руководство для тех, кто не нуждается в жалости, а хочет жить.
Методики развития. Врачи, анализы, обследования. Дополнительные занятия. Спорт. Коррекционные школы и классы. Выбор тьютора. Социализация. Путешествия.
Чек-лист «Счастливая мама – каждая мама» в подарок!».
Я не могу сдержаться. У меня вырывается такой вопль, что наверняка пугаются все соседи.
– ТЫ НЕНОРМАЛЬНАЯ?! ТЫ ЧТО, ИСПОЛЬЗУЕШЬ ВАНЮ ДЛЯ ПРОДАЖ КУРСА?! ПРОДАЖ КУРСА, МАТЬ ТВОЮ?!
Я вылетаю в коридор, где мама копается в сумке.
– Посмотри на меня, иначе я клянусь, я огрею тебя по голове ботинком! Ты в своем уме?! Господи, да как такие твари вообще размножаются?! Как у тебя духу хватает использовать сына, чтобы продвигать свои марафоны?! Как ты спишь, мама?! Ты же ни-че-го не знаешь об аутизме! Что ты собираешься впаривать этим женщинам?! Чему ты их научишь?! Должны же у вас быть хоть какие-то принципы! Хорошо, вы учите, как найти выгодного мужика, как выпросить айфон, как разбогатеть, ничего не делая, как посылать импульсы желаний вселенной и прочей хрени, но разве можно зарабатывать ТАК?!
Мама терпеливо ждет, когда я закончу, но у меня еще много всего, что хочется сказать. Только воздух в легких заканчивается. А ярость – нет. Кажется, я почти готова ее ударить. Я никогда еще не хотела так сильно причинить боль другому человеку.
– Закончила? – холодно интересуется мама. – Моя работа тебя не касается. Дорасти сначала до моего уровня, а потом предъявляй претензии. И не смей разговаривать со мной в таком тоне.
– Ваня – не аутист! Он ходит в обычную школу, у него хорошие оценки, он умный и развитый ребенок, ясно тебе? Ни один твой подписчик, если его интеллект выше, чем у тапочка, не поведется на твою историю! Потому что пока ты окучивала свое стадо, готовое отвалить мою месячную зарплату за очередной айфон-марафон, мы с Ваней занимались. Пока ты отдыха в Москве, мать-кукушка, я работала, чтобы мы не сдохли с голоду. И благодаря мне Ваня пошел в нормальную школу и не нуждается в том, чтобы его учила социализации женщина, которая кроме как сосать и пиздеть, ничего не умеет!
Исаев мной бы гордился. С кем поведешься – от того и наберешься, хорошо, что мама не знает, кто жил с нами на протяжении нескольких месяцев.
– Я воспитывала ребенка, которого ты бросила. Не спала ночами, прочитала сотни учебников, сидела с ним, пока он болеет, собирала его в школу. И ты не увезешь Ваню в свою гребаную Москву, потому что иначе я начну рассказывать о тебе правду. Я напишу каждому, кто поставит лайк твоему курсу, если это потребуется, но все узнают, что ты бросила двоих детей и вернулась только когда получила возможность подзаработать на одном из них.
– Угрозы впечатляют, – фыркает мама. – Достойная дочь своего папашки. Ну, и где же этот вундеркинд Ваня, раз все так прекрасно?
– Что? – осекаюсь я, хотя собиралась сказать еще очень много.
– Иван, спрашиваю, где? Хочу его видеть.
– Ваня…
Я заглядываю в кухню, но его ужин стынет недоеденный, в спальне его тоже нет. Как и на балконе, в ванной и гостиной, если вдруг каким-то чудом Ванька проскользнул, пока я орала. Потом я догадываюсь посмотреть его куртку с ботинками, и едва не рычу.
Конечно, он все слышал. И конечно сбежал.
– Довольна?! – рявкаю, начиная собираться. – Мать-кукушка. Знаешь, что? Сейчас я иду в полицию и все им рассказываю! Посмотрим, как тебя лишат прав и что на это скажут твои подписчики.
Она открывает было рот, но я так зла, что тихая испуганная Даша куда-то подевалась.
– Закрой рот, – сквозь зубы говорю я. – И сделай себе кофе сама.
А затем выскакиваю из квартиры, сбегаю по лестнице и оказываюсь на улице, где ночь такая темная и снежная, что не видно никого и ничего. Только нетронутые сугробы и теплый свет фонарей.
Ни следа Ваньки. Ничего, кроме всепоглощающей паники.
Я никогда еще не чувствовала такого страха. За годы было всякое: Ваня болел, а я понятия не имела, что делать. Нам не хватало денег, еды, в нашей квартире поселился убийца, а учительница натравила опеку, которая только чудом не забрала брата в приют. И каждый раз я думала, что сильнее испугаться уже не успею. И каждый раз ошибалась.
Неужели ошибаюсь и в этот, неужели может быть что-то страшнее пропавшего вечером, зимой, ребенка?
Конечно, Ваня не взял телефон. Я безуспешно звоню ему раз за разом, обходя дворы в надежде, что он просто сидит где-нибудь на качелях и жалеет об импульсивном порыве. Но его нет.
Я устала, замерзла, на мне дурацкая домашняя пижама, нет шапки и варежек. С неба пушистыми хлопьями валит снег. Нет смысла бегать в панике по району, нужно идти в полицию. Может, у них есть какие-то способы, найдутся свидетели или что-то еще.
Когда я ищу номер участкового, который он оставил мне, когда беседовал с Вадимом, мне плевать, заберет Ваню опека или нет, вскроется наша афера или останется в тайне, я только молюсь, чтобы с братом ничего не случилось.
Телефон в руке дрожит, пальцы не слушаются и не попадают по экрану. Чтобы хоть как-то согреть руку, я сую ее в карман куртки и понимаю, что ключей от студии нет.
Они всегда в кармане. Запасные лежат в верхнем ящике стола, а моя связка всегда в кармане, чтобы не потерять. Это уже рефлекс: я запираю студию, чтобы идти за Ваней в школу и кладу ключи в карман, который застегивается. Они не могли выпасть и не провалились за подкладку через какую-нибудь незаметную дырочку.
Остается только одно: их взял Ваня.
Несколько секунд я колеблюсь. Если Ваня в студии, то звонить в полицию нет смысла, но если его там нет, я только потеряю время. Почему я не сохранила номер охраны бизнес-центра? Он висит в кабинете на доске с информацией, но мне не пришло и в голову записать его в смартфон.
Наконец я решаюсь рискнуть, прекрасно понимая, почему. Если Ванька в студии, о нас не узнает полиция, и, быть может, у меня будет шанс как-то оставить брата себе. Но если его там нет, если я совершаю ошибку – вряд ли когда-нибудь смогу себя за нее простить.
Я несусь, поскальзываясь, едва не падая в свежие сугробы, дрожа от холода и паники.
– Куда? – лениво интересуется охранник.
Едва способная говорить, я давлю в себе желание расспросить его о Ване: проверить самой будет быстрее.
– На маникюр, в шестьсот пятый.
– Поздновато вы, – хмыкает мужчина. – Совсем с ума перед новым годом посходили. Эх, ба-а-абы…
– Откройте, пожалуйста, – жалобно прошу я, – очень опаздываю.
– Беги на свой маникюр, снегурочка, – фыркает он.
Турникет загорается зеленым, и я несусь к лифту. Как назло именно сейчас он будто в разы медленнее едет.
– Давай же, давай…
Я нетерпеливо притоптываю и, когда двери открываются на нужном этаже, вылетаю в коридор. У двери студии я останавливаюсь, не в силах пошевелиться. Дверь приоткрыта, из нее льется слабый свет и до боли знакомый голос говорит:
– Так, ну вот эта ничего. Надо будет узнать, кто задарил, и дружить с ним. А вот это фигня какая-то. У тебя тоже нет начинки? И у меня. Фу, не ешь, давай вон ту коробку посмотрим, там что-то большое. О-о-о, чаек – это хорошо. Поставь чайник. Сейчас твоя заявится, наверняка замерзла, как Снусмумрик.
– Выхухоль, – раздается голос Ваньки. – В сказке был выхухоль.
Вадим
Мы разорили целый ящик с подарками. И мне немного стыдно. По признанию Ваньки, Даша заботливо собирала все принесенные к новому году клиентами сладости, чтобы растянуть их хотя бы на несколько месяцев. А я решил, что имею право на компенсацию, раз уж сорвался в свой единственный выходной спасать мир.
Так что мы с мелким снова втихушку все сожрали, а что не сожрали, то понадкусывали.
Очень хочется колбасы. Или гамбургер. Интересно, сюда пропустят доставку, или придется спускаться вниз?
Я ставлю чайник, когда слышу шаги и оборачиваюсь ровно за секунду до того, как он начинает шуметь. На Богданову страшно смотреть: в куртке поверх пижамы, испуганная, замерзшая.
– Точно, – хмыкаю я. – Выхухоль и есть. А мы твои подарки сожрали. Кто подарил вон тот серый пакет?
– Женщина, – растерянно отзывается она, – клиентка…
– Не дружи больше с ней, там невкусные конфеты.
Интересно, кого она не ожидала увидеть? Меня или брата, который сейчас виновато на нее смотрит. Хотя это получается у него из рук вон плохо: вся моська перемазана шоколадом.
– Ну-ка, пошли, побеседуем, – говорю я. – Малой: чай вскипит, всем налей, понял? И не подслушивать, а то получишь.
Когда мы выходим в коридор, я начинаю расстегивать ее куртку. Она промерзла насквозь, неслась без шапки, в сапогах на голую ногу. И хоть нехорошо так думать об испуганной замерзшей девчонке, но покрасневший чуть вздернутый носик меня очень заводит. Жаль, что от спонтанного секса нас снова отделяет ее брат.
– Что у вас случилось?
– Как ты… зачем ты приехал?
Хотелось бы мне сказать что-то вроде «почувствовал, что я вам нужен». Или «понял, что вы мне нужны», но не могу. Я твердо решил не приближаться больше к Богдановым, даже если придется сдохнуть от тоски по ним. Но Иван позвонил сам – и я с радостью принял удобное оправдание.
Это не я хотел ее увидеть. Это они позвали меня.
– Ваня позвонил, сказал что-то неразборчивое, про то что ушел из дома, спросил можно ли у меня перекантоваться. Я сказал, чтобы шел куда-нибудь в тепло и ждал меня, он сказал, что будет здесь. Нихрена толком не объяснил, сказал, что ты наверное скоро придешь. Не хочешь объяснить, что стряслось и из-за чего можно было так поссориться?
Она виновато опускает голову, но говорит неожиданное:
– Мы не ссорились. Мама приехала.
– Чья мама? – не понимаю я.
– Его. Моя. Наша, то есть. Она приехала, и… она хочет забрать Ваньку в Москву. У нее курс, а я не смогу ей помешать. Ваня все слышал…
– Стой-стой-стой! Давай по-порядку, а то я нихрена не понял. Какой курс? Зачем в Москву?
Вместо ответа Даша показывает телефон. На экране – страничка в инстаграме, принадлежащая ее матери. Я бегло читаю последний пост и чудом удерживаюсь от ругательства.
– У нее новый курс по воспитанию детей-аутистов. Она хочет использовать Ваню в съемках. Якобы она от всех скрывала, что воспитывает такого ребенка.
– Но он же не аутист.
– Она не знает. Она уехала, когда начались проблемы, и не думала, что я буду с ним заниматься. Я сказала, что Ваня ходит в обычную школу, но она меня даже не слушала. Она увезет его и отдаст в коррекционный класс, и будет зарабатывать, и у Вани снова начнутся проблемы с речью, и…
Даша всхлипывает, срываясь на слезы.
– Я останусь одна.
Я ни разу не слышал в ее голосе столько страха. Ни когда мы только встретились, ни когда я ей угрожал. Безысходного, усталого страха. Она будто уже пережила все, что еще только могло случиться. И сдалась, устав бороться. Столько лет, потраченных на брата, выброшенные на помойку желания, амбиции, собственная жизнь – и конец, которого она боялась вот он, реализовался в самом худшем варианте.
Притягиваю ее к себе, снимая холодную куртку, перебираю мокрые от снега волосы, чувствую, как она дрожит. Не знаю, что говорят в такие моменты. И как вообще найти в себе силы перестать вдыхать ее запах: смесь цветочных духов и новогодних мандаринов. Как отбросить в сторону опьянение от того, что я держу ее в руках, и переключиться на ее проблемы.
– Успокойся, – тихо говорю я, перебирая ее волосы, – ничего еще не произошло.
– Она его мать.
– И что?
– Она может увезти Ваню и ей даже не надо спрашивать ничье разрешение!
– Ну, как минимум, ей нужно спросить Ванино разрешение. Ты что, думаешь, он так легко сдастся и поедет, куда скажут? Да он от одной туманной перспективы дал деру и связался с уголовником.
Даша слабо улыбается, прижимаясь к моей груди щекой.
– Опека, ромашка, работает в обе стороны. Никто не позволит просто так засунуть здорового ребенка в коррекционную школу, да и вообще увезти просто так. Надо только успокоиться и не пороть горячку. Для начала тебе нужен адвокат. У меня есть знакомый, утром я ему позвоню. Потом будем делать так, как он скажет. Доказательств того, что ты все это время заботилась о Ване, полно, к тому же он уже взрослый, его показания будут браться в расчет. Сначала нужно лишить вашу мать родительских прав, а потом установить опеку. У тебя есть официальный доход, работа – и все условия, чтобы воспитывать ребенка. Поэтому никто не увезет Ивана, все будет нормально. Да, будет неприятно, будет суд и все такое. Но никакой катастрофы нет, поняла?
Она слабо кивает. Кажется, ее успокаивает просто тембр моего голоса и уверенная интонация. Вряд ли в голове Даши оседает хоть что-то. Спиной я чувствую, как из кабинета осторожно выглядывает то ли любопытный, то ли испуганный Ванька.
Что мне с ними делать? Нельзя отпускать их обратно домой, наверняка там ждет токсичная мамашка с новой порцией истерики.
Нужно снять хороший отель. Покормить малого, уложить Богданову, утром связаться с адвокатом и уже от него плясать. Сейчас я открою «букинг» и найду им что-нибудь уютное и красивое, чтобы можно было прийти в себя.
– Даш… – говорю я. – Поехали ко мне, ладно?
Она сдалась, почему мне нельзя?
***
Не хочу «что-нибудь». Хочу, чтобы она приходила в себя рядом со мной.
Я снимаю небольшую студию в одном из новых ЖК и понятия не имею, как все мы там поместимся. Точнее, места на первый взгляд много: спальная зона с большой кроватью, гостиная с небольшим диваном. Но это жилище для одинокого человека, а не для троих, один из которых ребенок. Но это второстепенная проблема, самое главное – где-то переночевать.
Мелкий с любопытством рассматривает все вокруг: холл, лифт, длинные коридоры. Даша, кажется, устала и спит на ходу. Короткий всплеск адреналина обернулся смертельной усталостью.
– Ого! Какие окна!
– Можно было снять дешевле, – соглашаюсь я. – Не с такими видами. Но я с некоторых пор ненавижу замкнутые пространства.
Ненавижу – не то слово. Я честно пробовал не транжирить доставшиеся трудом деньги и жить в недорогой однушке на окраине, но быстро понял, что сойду с ума в четырех стенах с окном, выходящим на помойку. И можно было поискать что-то еще, но я просто для развлечения посмотрел эту квартирку и решил, что десять лишних тысяч – небольшая цена за возможность дышать.
– Так, сейчас не пугаемся, он добрый…
– Кто? – Даша впервые с того момента, как вышла из салона, подает голос.
Я не успеваю ответить: едва открываю дверь, к нам несется средних размеров черный пес, виляя хвостом так, словно собирается взлететь. Ваня инстинктивно прижимается к стене, а Даша ойкает и вздрагивает.
– Не бойтесь. Он добрый. Разве что залижет до смерти. Это Бася.
– Почему Бася? – осторожно спрашивает Ванька.
– А потому что Бася – дурачок. Выскочил мне под колеса, а потом в ветеринарке басом всем жаловался, какие водители пошли слепые. Сломал лапу и попросил перекантоваться у меня, обещал платить за свет и воду, но пока задерживает платежи.
Ваня хихикает, а пес пытается запрыгнуть сразу на всех. Только когда Дашка осторожно пытается его погладить, замирает, чтобы не спугнуть нежданное удовольствие. Но хвост все еще мечется, как пропеллер.
– Вот счастье-то наступило, – хмыкаю я. – Что, нравятся женские руки?
– Ой! – Даша хихикает, когда Бася пытается облизать ее пальцы. – У меня руки кремом пахнут, да? Вкусным? Какая собака!
Мы так и застряли в проходе. Эти двое в четыре руки гладят прибалдевшего пса, а я смотрю на нового соседа с легкой ревностью. Почему все самые лучшие удовольствия получают самые пушистые зверушки? Отрастить, что ли, снова бороду…
– Идем, покормлю, – усмехаюсь я, глядя, как в отдельно взятой собаке борятся желание погладиться вволю и поесть.
Второе, конечно, побеждает, и Бася несется к мискам.
– А вам, друзья, только Макдональдс. Все остальное или закрыто или ждать от двух часов.
Я трясу пакетом с едой. Кажется, Даша даже не заметила, что мы заезжали за заказом, а Ваня вообще радуется любым вкусняхам, неожиданно падающим с неба. А уж если ему разрешают есть на огромной кровати, с собакой под боком и с видом на ночной город – счастья ребенка нет предела. А мы с Богдановой сидим в зоне кухни.
Перед ней кружка красного горячего вина и коробка креветок в панировке. Смешное сочетание: фастфуд и хорошее мерло, но ей надо прогреться. Жаль, у меня нет ванны, хотя горячий душ плюс глинтвейн – уже кое-что. Я вдруг ловлю себя на мысли, что буду совсем не против, если нас закроют на карантин уже здесь. Правда, студия почти исключает секс (разве что в душевой кабине, пока мелкий спит…), но плевать, я, кажется, согласен даже на крохи.
– О чем ты думаешь? – спрашивает Даша.
– Как всегда, – пожимаю плечами. – О том, как бы тебя трахнуть.
– А если серьезно?
– Я всегда серьезен, ромашка. Ну и еще о том, что сейчас ты отключишь телефон до утра и ляжешь спать. Если завтра решишь пойти на работу, то я тебя отвезу. Напишешь учительнице-мучительнице, что Иван закончил полугодие и улетел в Альпы, кататься на фиолетовых коровах. Не будешь возвращаться в квартиру, пока не свалит ваша чокнутая инстаблогерша и марафонщица. Даже чтобы взять вещи, не пойдешь.
– Но…
– Завтра вечером встретимся с адвокатом, он подскажет, что делать. Пока мы не будем уверены, что вам можно туда возвращаться и не слушать истерики мадам с поехавшей кукухой, будете жить здесь.
– Так нельзя. У тебя ведь своя жизнь.
– А точнее, ее отсутствие, – хмыкаю я. – Ромашка, я работаю – и все. Здесь не так много места, зато охрана и клевый вид на город. А елку и мандарины к Новому Году я вам добуду.
– Спасибо, – слабо улыбаясь, говорит она.
И это определенно не о мандаринах.
Я не могу предложить ей что-то большее, чем помощь в вопросе с матерью и временное убежище. По крайней мере, мне так кажется. И не планирую заводить отношения. Какой смысл портить им жизнь моим прошлым? Ни Даша, ни Ваня не представляют, что такое иметь близкого родственника с таким прошлым. Чем это может обернуться.
Но почему-то эти мысли рождают внутри тоску. А вот мысли о каникулах, которые Богдановы вынуждены провести со мной, почему-то ощущаются в предвкушении. Чувствую себя Басей, неспособным справиться с большими эмоциями в маленьком собачьем организме.
– Поспи.
– А ты? Там хватит места.
– Мне нужно съездить на работу и кое-что забрать. Я сорвался к Ване из офиса. Возьму документы и вернусь. Не пугайся, ладно? Допивай вино.
– Хорошо. Прости, что мы тебя так сорвали.
– Я на это надеялся.
Слова вырвались сами собой, я не планировал их говорить. Даша слегка краснеет, но может, это потому что она залпом допивает вино. Когда она добредает до постели и клубочком сворачивается под одеялом, мне становится ее жалко. Дико хочется заставить ее пододвинуться на середину и лечь рядом. Сейчас она пахнет моим шампунем, это одновременно умиляет и возбуждает.
Бася, пользуясь моментом, утробно урча лезет на кровать, в ноги. Я шикаю на него, но, когда Даша довольно улыбается от того, что теплый пес лег ей на ноги, решаю оставить воспитание на другой день.
– Охраняй, – говорю псу. Тот внимательно слушает и даже делает вид, что понимает. – Скоро вернусь. Не хулигань тут. За старшего.
Конечно, я соврал. И в офисе сегодня не появлялся, работая из дома. Вместо того, чтобы ехать за несуществующими документами, я несусь к знакомому дому, дорогу до которого найду с закрытыми глазами из любой точки города.
Все вокруг уже спит. Снегопад заканчивается, оставляя после себя привычный хаос, и дорожная техника лениво выкатывается на улицы. Я поднимаюсь на нужный этаж и бесцеремонно открываю дверь ключом. Не знаю, зачем сохранил его.
На звук открывшейся двери выходит женщина. В полумраке мне с трудом удается ее рассмотреть. Блондинка, стройная, похожая на Дашку, но более… стервозная? Возможно, это лишь воображение, подпитанное сложившимся образом.
– Кто вы такой?! Что вы здесь делаете?!
– Приехал решить одну небольшую проблему.
– Я ментов вызову!
– Они нам не помогут. Сколько?
Она удивленно моргает.
– Что сколько?
– Сколько тебе надо, чтобы ты написала отказ от родительских прав и убралась отсюда навсегда? Сколько денег, времени и аргументов.
– Немедленно покиньте мою квартиру!
Она хватается за телефон, но я вырываю его из рук и бросаю на тумбочку.
– Это не твоя квартира. А твоего бывшего мужа. Хочешь, я сам позвоню ментам и скажу, что ты вломилась в его хату без разрешения? Чем будешь аргументировать? Поедешь в отделение, познакомишься с близкими по духу шлендрами. Не? Не хочешь? Тогда иди вари кофе, будем разговаривать.
– Для начала я бы посоветовала вам сменить тон…
– Свой совет себе посоветуй. Давай-давай, тревел-коуч, шевелись, у меня мало времени.
Она или все же имеет зачатки мозга и не спорит со злобным мужиком, или просто уловила смысл слова «сколько» и теперь набивает себе цену. Скорее всего второе.
– Не хотите представиться? – холодно интересуется мать Даши.
Конечно, ей и в голову не приходит и впрямь сварить кофе. Очень даже напрасно.
– Не хочу. Но придется. Вадим Исаев, представитель Дарьи. Твоей дочери, позволю себе напомнить, потому что не уверен, что эта информация в вашей голове еще не вытеснена множеством курсов личностного роста. Присаживайся, обсудим сложившуюся ситуацию.
– У нас нет никакой ситуации. Дарья – взрослая дееспособная девушка. А мой несовершеннолетний сын принадлежит мне.
– Право собственности можно посмотреть?
– Что, простите?
– Свидетельство о рождении. Где ты записана как мать.
– В моем паспорте есть вся информация, но не вижу причин, по которым я обязана вам ее предоставлять.
– Паспорт ничего не доказывает. Документ ребенка – свидетельство о рождении. Ты собираешься увезти его в Москву. По какому документу? Покажи его. Свидетельство же при тебе?
– Разумеется.
– Тогда покажи – и я уйду.
Ее глаза лихорадочно бегают по кухне, словно она надеется, что свидетельство по мановению волшебной палочки выпадет из вентиляции. Но я знаю, что с того момента, как поселился с Богдановыми, все документы Дашка таскает с собой в сумке. А вот ее мамашка – нет.
– Ну вот, разговор и перешел в конструктивное русло. Значит, так. Давай без эмоций и истерик. У тебя два варианта. Первый, неприятный и довольно затратный. Дарья Богданова подает заявление в опеку, опека подает в суд на лишение тебя родительских прав. Ты не живешь с ребенком, не в курсе состояния его здоровья, жизни и учебы. Не даешь средства на его содержания и всячески уклоняешься от исполнения обязанностей. Это подтвердит архив твоих тупых постов и сториз в инстаграме, а также куча свидетелей. Тебя никогда не видели в школе, куда ходит Иван, у репетиторов, врачей и тренеров. Тебя не видели и не помнят соседи, у тебя нет ни одного фото с ребенком, ни единого подтверждения, что ты интересовалась его жизнью. Нет официальной работы и стабильного заработка. К коуч-блогерам у нас относятся как к юродивым, так что доказывать, что ты не верблюд, будешь долго.
Я прерываюсь и задумчиво разворачиваю мандарин. Их явно покупала Даша, а она точно не обидится, если я парочку сожру.
– Но самое главное и забавное во всей этой истории то, что весь процесс мы будем транслировать в инстаграм. Запишем интервью с твоей дочерью о том, как им жилось без тебя. Добавим жалостливых подробностей про голодающую деточку – для домохозяек из числа твоих подписчиц. Потом покажем всем твой курс про детей-аутистов и представим общественности совершенно здорового ребенка. Ты же не новичок в блогинге, можешь себе представить, что с тобой сделают те самые счастливые мамочки трех ангелочков, которые на твою фотку без макияжа пишут «сдохни, сука страшная». Ну и в конце запустим трансляцию того, как ты обосрешься в суде, мыча на вопрос «докажите, что участвовали в жизни ребенка». Будет весело. Я, может, потом даже свой курс запущу какой-нибудь.
Мандарины – так себе. Но и компания не огонь.
– Есть второй вариант. Ты пишешь отказ от родительских прав, мой адвокат все поможет оформить, получаешь компенсацию за проваленный курс. Валишь в свою нерезиновую и забываешь о том, что у тебя были дети. Я бы еще посоветовал не делать новых, конечно, но тут уж не мои проблемы. Ну что? Пойдем по интересному пути или назовешь сумму?
– Тринадцать миллионов.
Я начинаю ржать. Нет, я не строил иллюзий, у дамочки явно не в порядке с головой. Таких вообще много: вместо мозгов у них калькулятор, да и тот считает через жопу. Но чтобы настолько?
– Давай посчитаем. У тебя в инстаграме двадцать две тысячи подписчиков. Слабовато для крутого коуча, но мы не об этом. Пост о марафоне прокомментировали сто человек. Конечно, не все покупатели пишут комменты, но с другой стороны – я их читал, там половина орут, что «это низко, зарабатывать на таких детках и отчаянии мам». Но давай умножим это число на три. Вдруг кто-то придет по рекомендации? Теперь смотрим тарифы. Не берем в расчет самый дешевый, все же мамочки хотят деточкам самого лучшего», возьмем тариф-максимум аж за десять тысяч. Итого получаем прибыль с марафона – три миллиона. Ну хорошо, давай возьмем пять, там тебе потом благодарные родители наверняка накидали бы на чай. Пять миллионов – неплохо, хотя и меньше тринадцати.
– Тринадцать, или я напишу заяву, что ты приставал к моему ребенку. Сядешь как педофил.
– Но марафон, – продолжаю я, делая вид, что не слышу, – затратное дело. Во-первых, налоги. Это девочки с ноготочками могут не платить, пять миллионов от государства не скроешь, это тебе не пенсионный возраст. Ты, наверное, ИП. Значит после налогов у тебя останется четыре семьсот. Тысяч пятьсот надо на рекламу, мы ведь помним, что оптимистично насчитали тебе кучу покупателей. Без рекомендаций топ-блогеров никак, а у них такая реклама от ста тысяч. Остается четыре двести. Если я ошибусь, ты меня поправь. Но прибыль все еще неплохая. И тут начинается суд. Тебя обяжут возместить расходы на юриста, это где-то сто тысяч, с представительством примерно так выходит, может, девяносто пять, не знаю. Не будем считать моральный ущерб, от твоего возвращения его больше, чем от отсутствия. Но посчитаем вот что: тебя не было сколько лет? Четыре? Пять? А за эти годы капало что?
Что-то я разошелся. Все-таки жить одному с собакой хоть и кайфово, для социализации плохо. Она скоро отъедет от перегруза информацией.
– Алименты, правильно. Возьмем фиксированную сумму в размере МРОТ, потому что денег у тебя один хуй нет, пять миллионов – и те воображаемые. Это шестьсот тысяч примерно. Итого остается три пятьсот. Ну еще сотня – это твои расходы на перелеты, ведь если ты не будешь являться на заседания, то тебя лишат прав очень быстро. И по итогу у тебя останется три миллиона и четыреста тысяч, на которые будешь жить ни в чем себе не отказывая, правда, с них придется платить алименты, и уж тут мы насчитаем неплохо: ты ведь любишь хвалиться доходами и красивой жизнью в сториз. Ах, да, еще триста рублей.
– Какие триста рублей? – ошарашенная мамашка Богдановых, кажется, пытается все переварить.
– Мне на мандарины. Я заебался тут эту кислятину жевать. Но рад, что по другим пунктам вопросов нет. Предлагаю тебе три миллиона – и расходимся полюбовно. Сможешь запустить марафон «как выжить на Мальдивах, если умеешь только сосать».
Забавно наблюдать, как жадность в ней борется со здравым смыслом. Я уповаю на то, что страх опозориться и потерять блог в ней окажется сильнее, а еще на то, что я слишком щедро посчитал ее потенциальную выгоду от курса.
– Ты с ней спишь?
Да, безусловно принципиальный вопрос соглашения.
– Я так понимаю, мы не договорились. Хорошо, я передам адвокату.
Встаю и направляюсь к выходу, почти не сомневаясь, что уже у двери услышу:
– Стой. Три миллиона и оплата хорошей гостиницы, пока все это не оформится. И никаких алиментов. Пусть юрист сделает какое-то соглашение или что-то такое.
– Готовь пост об отмене марафона. – Я бросаю визитку адвоката на тумбочку, к телефону этой кукушки. – Скинешь текст на этот емейл для согласования. Один шаг в сторону – и сделка отменяется. Тебе позвонят.
Зря я сомневался, что все пойдет по простому сценарию. Деньги творят с людьми одновременно мерзкие и чудесные вещи.