Глава 5

Богдан По венам шпарит кипящая ртуть. Суставы лопаются с глухим хрустом от силы давления, сковавшего мышцы. Апокалипсис. Мой. Личный. Четыре часа, проведённые на холоде за уборкой снега в качестве “директорской милости”, превращаются в ничто. Теперь существует лишь пекло. Весь мир сгорает ко всем чертям. Исчезает. Если я ещё и вижу что-либо, так это мягкие девичьи губы, с которых срывается фактически приговором: “Илья меня поцеловал!” Приговор не для меня. Его. И её тоже. Нет других вариантов. Я ведь даже не дышу. Не могу. В груди пожарище. Разрывает лёгкие болью. Вены пульсируют, будто вот-вот лопнут, а под кожей, в самом сердце – монстр. Ничего человеческого и адекватного. Всё то самое, которое я так долго в себе подавлял, что никаких сил не осталось. Он скребёт и рвёт когтями себе путь на свободу, ломает меня изнутри. Монстр побеждает. Ревность и боль – это не чувства. Это яд. И я отравлен им весь, до последней капли. Я слышу только грохот отравленной крови в висках. Мир перед глазами сливается в алое марево, очертания давно расплываются. Я теряю контроль. Нет больше контроля. Нихрена нет. Есть только она. Её взгляд. Её голос, случайно сорвавшийся, будто нож по горлу. Ведьма стоит напротив, и я вижу, как в её глазах рождается ужас. Настоящий. Чистый. Первозданный. Она смотрит так, будто видит не меня, а сущее чудовище. И, скорее всего, она права. – Повтори. Собственный голос рвётся сквозь зубы изнутри глухо, с хрипом. Но никто тут в громкости и не нуждается. Ведьма отступает. Мотает головой в нелепом отрицании. Но мне этого мало. Мне нужно услышать. Снова. Мне нужна правда. – Я. Сказал. Повтори! Всего один мой шаг вперёд ей навстречу, и она пятится назад. Врезается в книжный стеллаж. Роняет стоящие на ней учебники. Хотя едва ли хоть один из нас помнит об этом достаточно долгое время. Всё во мне сосредоточено исключительно на одной точке во всей грёбаной вселенной – на ней. На моей ведьме. И ничего ровным счётом не стоит сократить расстояние между нами. Требуется секунда. Может, и меньше. А я нависаю над ней так близко, что могу поймать её сбившееся дыхание… Могу видеть дрожь на изогнутых ресницах. Бледность кожи. Каждую веснушку. И слышать, как ошалело долбится в девичьей груди сердце. Влада сглатывает. Поджимает губы. Снова мотает головой. И это её молчание раздирает похуже любого крика… Я хватаю её запястье, ощущая жар её кожи, судорожный ритм пульса. Всего этого, конечно же, катастрофически мало. Нужно гораздо больше. Хотя и тогда адово пожарище не утихнет. Тем более, что моя ведьма не была бы собой, если бы и дальше проявляла покорность. Едва мои пальцы смыкаются в кулак, как вся её нерешительность мигом проходит. – Пусти, – дёргается в сторону. Ага, размечталась! – Я сказала, пусти, – повторяет задушенно, толкает. Она. Толкает. Меня. Тогда, когда другому позволила обратное. И даже хуже. Этому смертнику… – Сперва ты повторишь. То, что сказала. В висках всё сильнее долбит пульс. Сквозь него слышится тихий треск полки, за которую я цепляюсь, нависая над ведьмой. Дерево не выдерживает давления. В большой палец врезается щепка. Врезается глубоко. До крови. Но даже так, падла, не больно. Если только то, как рвущийся монстр торжествует, впитывая этот запах с металлическим привкусом. Ему тоже мало. Всегда нужно больше. А я и сам уже не понимаю, где он, и где я сам… Всё едино. Границ нет. Нет и никаких ограничений. Последние – самые жалкие из них теряются безвозвратно, когда я слышу от ведьмы: – Ничего я тебе не буду повторять, сказала же, отвали! Толкает. Опять. Уверен, все силы вкладывает. Хотя куда уж ей против того, кто весит втрое больше. Ни на миллиметр не сдвигаюсь. Что ещё сильнее ввергает девушку в злое отчаяние. В синих глазах отражается паника. И это как ничто иное диктует всё то, что она ещё в самом деле может мне сказать. Ни-че-го. – Ладно, не хочешь, не говори, – ухмыляюсь в оскале, не скрывая всю переполняющую меня ярость. – Всё равно с него тоже спросил бы. Паника в её небесно-синих глазах на миг застывает. А в следующий вспыхивает только ярче. Взрывается целой феерией красок. Но мне теперь и на это похрен. Монстр жаждет больше крови. А я разворачиваюсь на выход. В конце концов, с новеньким так церемониться, как с ведьмой, не придётся. Не только правду. Всю дурь из него выбью. Вместе с потрохами. Вместе с последним вдохом и выдохом. Ядовитая ртуть по-прежнему плещется в венах, и суставы трещат, будто кто-то в них молотом долбит. Ногти врезаются в кожу. Хотя по факту не чувствую ни первое, ни второе. Нет ничего. Во мне живёт лишь голодная всепожирающая ярость. Потому-то и пропускаю первые девичьи вопли, раздавшиеся за спиной: – Богдан? Богдан, стой! Стой-стой-стой! Ты что задумал? Ведьма догоняет быстро. Хватает за руку. Хватает крепко. Тянет, как якорь в буре, заставляет меня притормозить, вспарывает мою траекторию. Обегает меня, заглядывает в глаза. В её глазах – всё та же паника и то, что травит мой разум хлеще прежнего. В её глазах беспокойство. Страх. За чужую жизнь. И это даже не бесит… Хуже! Вымораживает настолько, что хочется разнести вообще всё к чертям. Я себе и не отказываю. Выдернув руку из её цепких пальчиков, бью по первому попавшемуся на пути стеллажу с такой силой, что тот с грохотом валится на соседний. Тот потревожен настолько, что тоже равновесием не отличается. Всё нахрен валится, рушится, превращается в бардак. – Эй, полегче! – слышится вместе с тем. Не от ведьмы. Точно. Мы ж не одни. Библиотекарша тоже где-то там, в этих стенах. Должно быть, жутко перепугана. Но то библиотекарша. Не моя ведьма. Ведьма и тогда не сдаётся. Лишь слегка вздрагивает от громкого звука. Вновь хватает меня за руку, тянет на себя. – Богдан… – Теперь тебе захотелось поговорить? – огрызаюсь. – Говорят, полезный навык, – соглашается она со мной по-своему. Цепкие пальчики опять впиваются до побеления в рукав моей толстовки. И мне бы просто скинуть их в очередной раз. Но я, перехватив их, как последний слабак, тупо медлю. Словно сдохну, если разожму пальцы. В лёгких тоже печёт, нет кислорода. Ну а вслух: – Попрактикуем чуточку позже. Когда я вернусь. Просто подожди здесь. Я недолго, – обещаю. Девичьи пальчики от себя всё-таки отцепляю. – Ну нет, либо сейчас, либо вообще больше разговаривать не будем! – вновь хватает меня за запястье, придвигаясь ближе. – Хреновый из тебя дипломат, ведьма. Не быть тебе адвокатом, все твои подзащитные точно сдохнут под смертным приговором, – разворачиваюсь к ней всем корпусом, щурясь. Клокочущая внутри ярость никуда не девается. По-прежнему бурлит и кипит. Но теперь она разбавляется новым видом ломки. Когда ещё моя вредина добровольно пойдёт на контакт? А мне до одури этого не хватало… – Ну и ладно, я всё равно педиатром планирую стать, – бормочет, до онемения сжимая мою руку в своих ладошках. В очередной раз освобождаюсь. Но уже не для того, чтобы уйти. Кивнув на её слова, улыбаюсь. С той же улыбкой, напоминающей скорее перекошенный оскал умалишённого, чем действительно улыбающегося нормального человека, подхватываю ведьму за талию, отрывая от пола. Она весит, как пушинка. И мне ничего не стоит дойти вместе с ней прямиком до библиотечной стойки, пока девушка удивлённо хлопает ресницами, не понимая, что происходит. Да ничего особенного, ага. Просто усаживаю её на эту самую стойку. Там и оставляю, чтоб больше не путалась под ногами, когда я снова разворачиваюсь на выход из библиотеки в поисках одного тщедушного ублюдка. – Богдан! На этот раз крик полон возмущения и капельки злости. Ведьма чертыхается, спрыгивает со стойки. За спиной стучит подошва её школьной обувки, когда она вновь бросается за мной следом. – Да стой ты уже! Нихрена. – Зачем? Чтобы у какого-нибудь нового мудака появилось больше времени, чтоб тебя тоже поцеловать? Одного тебе мало? – ускоряюсь. – По крайней мере я не замуж за них выхожу, – бросает мне в спину язвительно она. – И в целом девушка свободная. Что хочу, то и делаю, – замолкает на мгновение и добавляет уже зло: – С кем хочу. Следующий шаг – как врезаться в стену. Расшибает. Размазывает по ней. Ничего живого и целого не оставляет. По крайней мере, мозг однозначно страдает. Ничем иначе не оправдать, почему я меняю направление ещё до того, как осознаю, что вообще делаю. Вряд ли и сама ведьма понимает, на что нарывается, когда бросается такими неосторожными фразами. Хотя недолго длится её неведение. Всего-ничего, несколько бешеных ударов моего сердца в грудной клетке, а ведьма поймана и прижата к ближайшему стеллажу. За горло. То ли чтоб больше не городила такую дичь и не выбешивала меня ещё больше, чем есть, то ли потому, что я просто-напросто не хочу это слышать. В любом случае… – Делай, конечно, – выдавливаю из себя тихое ей на ушко, улавливая ответную дрожь в дёрнувшемся от меня в сторону теле. – Только не забудь, что я тебя предупреждал о последствиях, ведьма. Она снова дёргается. Но не отталкивает. – А ты хорошо устроился, – поворачивает голову, задевая дыханием мою скулу. – Почти как твой папочка, который женат на одной, так ещё и вторую при себе держит. А что, очень удобно. Тебе тоже, смотрю, зашло, да? Мысленно чертыхаюсь. Первый же вдох застревает поперёк горла. По пальцам, удерживающим девушку, судорога проходится. Циркулирующая по венам отрава добирается в самое сердце. Иногда кажется, что легче и правда сдохнуть… Уж точно легче, чем объяснить любимой и единственной, что твой собственный отец собирается её убить. Да что там, собирается. Однажды уже убил практически. И ещё не раз в будущем, вполне возможно, попытается. А всё из-за меня. Я виноват не только в том, что обманул её. Бросил. В том, что над её жизнью такая угроза – тоже я виноват. И ещё выяснить стоит, что из всего перечисленного реально хуже. Хочу ли я, чтоб она жила и всю жизнь оглядывалась, а по ночам вздрагивала от малейшего шороха? Ничто не убивает быстрее, чем страх, так что точно нет. Даже если она будет вот как сейчас, меня презирать и ненавидеть. Ещё и свидетели лишние в лице той же библиотекарши, которая не должна ничего такого узнать и услышать… – Если думаешь, что это спасёт твоего мудака… Так не будет. Вот теперь отпускаю её. Отворачиваюсь. Возвращаюсь к намеченному ранее курсу. – А как будет? Ты будешь строить семью с Марго, а я в одиночестве прозябать, потому что мне ни с кем кроме тебя не позволено больше встречаться? Так, да? Этого ты хочешь? Этого? – почти кричит мне вслед. В этом крике смешиваются отчаяние, злость, обида и боль. И на этот раз ведьма не спешит больше меня догонять. Бьёт ногой по шкафу. Больно. Потому что, чёрт возьми, она права. Именно так всё и выглядит со стороны: я с Марго, она – одна. Мразь, предатель, как мой отец. Я сам загнал нас сюда. Сам сделал так, что ей теперь остаётся только плеваться в меня болью. И мне нечем ответить. – Да к чёрту! Пошёл ты! – добавляет сквозь зубы. Я и иду. Вот только едва ли прохожу десяток шагов, как Ведьма меня снова догоняет. Опять хватает за руку, резко разворачивая к себе лицом. А затем мой мир разрывает на “до” и “после”, когда она подаётся вперёд и… целует. Влада Ненавижу! Как же я его ненавижу! Пропорционально тому, как сильно когда-то любила. Или до сих пор люблю… Зачем-то же я целую его сейчас? Идиотка! Внутри клокочет сильнейшая злость, которую я просто не в силах сдержать. Хочется сломать что-нибудь. А лучше ударить самого Богдана. Но вместо этого я догоняю его, хватаю за руку, разворачивая к себе лицом, и с яростью впиваюсь в губы, вкладывая в свой порыв все скопившиеся эмоции. И вот он – мой предел. Всего одно прикосновение, а меня выносит за границы реальности. Возвращает в момент, когда мы с ним впервые столкнулись в тренировочном зале. И всё, как тогда. Полное отключение мозга и погружение в чувства. Быстрое падение в пропасть со смертельным исходом. Я задыхаюсь. Голова кружится. Тело сотрясает дрожью. Руки сводит, с такой силой я цепляюсь за чёрную ткань его толстовки. Ни за что не отпущу. Металлическая молния режет ладонь изнутри. Больно. Ещё больнее от того, с какой жадностью Богдан отвечает мне. Будто только этого и ждал. Знал, что рано или поздно я сорвусь. Приду к нему. Сама. Стремясь вновь хотя бы на мгновение почувствовать себя нужной ему. Живой. Без него и чувств этих нет. Все эмоции в стылый лёд обращаются как только мы отдаляемся. Лишь рядом с ним пылают ярким костром. И за это я ненавижу его ещё больше. Целую ещё более жадно. Кусаю. Срываюсь на нежность. И снова по кругу. Я попросту больше не в состоянии себя контролировать. Слабачка же. – Ненавижу тебя! И сама же обнимаю крепче. – Я знаю. Прости меня, ведьма, прости. Да что мне его “прости”? Ничего не изменит! Но зачем я тогда продолжаю тянуться к нему? Зачем позволяю прикасаться к себе? И сама уже не знаю. Просто… Я соскучилась. Я безумно по нему соскучилась. По его хитрому взгляду, ироничной ухмылке, наглым рукам, жадным губам, даже по нашим ссорам. Я соскучилась. Богдан подхватывает меня за бёдра, приподнимает над полом, впечатывает спиной в ближайший стеллаж. На пол падают задетые книги. Из груди рвётся стон, его поглощает новый поцелуй, пока я до боли цепляюсь за полы мужской одежды, притягивая ближе к себе. Мне мало. Как же мне его мало. Будь он тысячу раз проклят! И я вместе с ним. Потому что у меня не получается затормозить. Ни его. Ни себя. Я как безумная или умалишённая терзаю его губы, позабыв о всяких приличиях. Из глаз слёзы текут. Мне одновременно плохо и хорошо. Пустота внутри вновь заполнена чувствами. Они больно жалят и приятно согревают. Боже, я такая дура! Богдан собирает каждую каплю. Снова возвращается к моим губам. Тоже как с ума сходит. – Не плачь, ведьма. Я всё исправлю. Слышишь? Исправлю. Его шёпот перемежается с новыми поцелуями. Я его слышу. Но не слушаю. Не хочу. Просто наслаждаюсь моментом. Растворяюсь в нём. Пусть он будет. Потом я себя поругаю. Потом вновь заморожу все свои чувства к нему, задушу на корню. Но сейчас я наслаждаюсь каждым мгновением, что он рядом. Касается меня. Целует. Обнимает. Так крепко, как в последний раз. Наверное, потому что так оно и есть. И Богдан это тоже прекрасно понимает. Его ладони скользят с моих бёдер выше, задирают подол школьной юбки, достигают талии, на ней и смыкаются. Ненадолго. Всего тройка шагов, и я оказываюсь сидящей на ближайшем подоконнике, обнимая его ногами. Как отмечаю это краем сознания, так и забываю. Губы Богдана смещаются на мою шею. Вздрогнув, я со стоном отклоняю голову назад. Знаю ли я, на что именно даю дозволение? Да. Но это не важно. Всё не важно, кроме того, что он сейчас вновь со мной. Я могу его видеть, слышать, чувствовать и не только. Я могу всё. Это как непреложная истина. Божий завет. Аксиома. Константа. Он – это постоянство. То, что невозможно изменить. Я и не пытаюсь. Как раз наоборот. Я желаю, чтобы он никуда не исчезал. Всегда оставался со мной. Даже осознавая, сколько боли мне это принесёт уже вскоре. Отпускаю его одежду, веду ладошками вверх. Пальчики колит от соприкосновения с его кожей на шее. Она знакомо горячая и нежная, покрывается мурашками от моих действий. Они толпой разбегаются во все стороны, передаются мне. Разносятся по телу, как смертельный вирус. Я заражена. Неизлечимо больна. Им. Моим бессердечным монстром. Он вздрагивает, усиливает напор. Заставляет окончательно расстаться с разумом. Ничего не остаётся больше в нём. Только наша близость. Его губы на моих губах и шее. Его руки на моём теле. Пролезают под блузу, обжигая своими касаниями. Медленно поднимаются вверх до края лифа. Пальцы поддевают тонкую хлопковую ткань, касаются груди, накрывают её под мой шумный выдох. Богдан жадно поглощает его. С ответным стоном, когда я на эмоциях царапаю его затылок. – Ещё, – то ли просит, то ли требует. Не отказываю. Ни ему. Ни себе. Мне нравится его трогать. Нравится чувствовать отклик на все мои действия. Даже на самые невинные вроде этого. Мягко ведя кончиками пальцев по его затылку вниз, обхватываю обеими ладошками его красивое лицо и вновь жадно целую. Поверить не могу, что жила без этого всего с самого Нового года. Без него. – Ведьма. Хриплый голос пробирает до самого сердца. В нём слышится море желания и восхищения. Невозможно не ответить тем же. Я и отвечаю. – Маньячелло. Чувствую улыбку на его губах. И улыбаюсь сама. Да и как иначе, если я наконец ощущаю себя по-настоящему живой. Впервые за долгое время. Я живу. Дышу. Чувствую. Всё потому, что Богдан рядом. Отлипает от моих губ, но только чтобы вновь припасть к ним в бешеном поцелуе. Его ладони возвращаются на талию, притягивают меня ближе к нему. Я отпускаю его лицо, обнимаю обеими руками за шею. Мой Богдан. Который зачем-то вдруг отстраняется. Действие с его стороны настолько неожиданное, что я ещё с минуту точно смотрю на него в полнейшем непонимании. А он продолжает, как и прежде, улыбаться. С этой же улыбкой приглаживает волосы, обнимая моё лицо. – Ладно, ведьма, зачёт. Убедила. Убивать этого мудака не буду. Не сегодня. Вот когда марево желания испаряется из разума, возвращая его к настоящему, где всё далеко не так радужно, как хотелось бы. Что сказать… Дура – это тоже диагноз. А я точно дура, потому что когда мой ревнивый псих отпускает меня и отступает, я испытываю иррациональное чувство разочарования. Уж слишком холодно без него становится. На плечи вновь ложится неподъёмный груз его предательства. Когда-нибудь я научусь с ним жить. Когда-нибудь перестану так остро реагировать на его близость. Когда-нибудь потом. Не сейчас. Сейчас я хватаю Богдана за руку, останавливая. – Ты куда? – смотрю на него в напряжении. Он тоже смотрит на меня. Но уже мрачно. – Так сильно переживаешь за шкуру своего задохлика? – интересуется встречно, вновь сократив расстояние между нами. Не то чтобы прям за него, скорее за последствия их столкновения, но да, переживаю. Богдан это тоже отлично считывает, окончательно смурнеет. Я только моргнуть и успеваю, как оказываюсь сдёрнута с подоконника и подхвачена им выше. Но, как оказывается, не из-за злости на меня. В тот же момент распахивается библиотечная дверь. Вваливаются пятиклашки. Кажется, их восемь. А может больше. Точно посчитать не могу. Богдан утаскивает меня за стеллажи, скрывая от посторонних взглядов. Их галдёж сопровождает ровный голос Миры. Детишки требуют у неё какую-то энциклопедию, а у неё она в одном-единственном экземпляре, в то время, как им надо по книге на каждого. Но всё это остаётся приглушённым фоном, когда моя спина вновь оказывается прижата к книжной полке, а глаза тонут во встречном тёмном взоре, полным всё той же мрачности. – Ты не ответила, – напоминает Богдан, понизив голос. Его пальцы впиваются в мои бёдра с такой силой, что наверняка останутся синяки. И да, конечно, я не ответила. Я ж не дура. То есть дура, конечно, учитывая всё произошедшее недавно между нами, но всё-таки с мозгами. Вот и молчу. Но Богдану и не нужен мой ответ. Он достаточно хорошо изучил меня, чтобы прекрасно понимать, что скрывается за этой тишиной. – Ну я так и подумал, – криво ухмыляется. – Слушай, а может ты тогда так и продолжишь отвлекать меня поцелуями? – сверлит меня тяжёлым взглядом. – Вот только… – подаётся вперёд, задевает губами мои губы, шумно выдыхает в них и продолжает уже едва слышным шёпотом: – Что помешает мне всё-таки пойти к нему, когда ты перестанешь? Хороший вопрос. На который, уверена, мой бессердечный монстр уже придумал свой ответ. Так и оказывается. – На что ты готова, чтобы ничего такого не случилось, а, моя ведьма? – добавляет Богдан в откровенной провокации. Ну не сволочь ли?! – И на что же я готова? – уточняю я у него хмуро. – Вот ты мне и скажи, – щурится он. Его дыхание вновь задевает мои губы. Обжигает. Заставляет вновь тянуться ему навстречу. Играет со мной. Чем снова злит. Просто потому что у меня не получается остаться равнодушной к его близости. Не получается игнорировать её. Слишком близко. Слишком жарко. Слишком… всего. Самого Богдана в том числе. – Вероятно, это должно быть что-то очень-очень заманчивое. То, от чего я не смогу отказаться, – продолжает аккуратно давить он. Не только словесно. Не менее аккуратно и будоражаще давят его пальцы на мои бёдра. То давят. То ласково поглаживают. З-зараза! – Что, например? Перестать с ним общаться? – язвлю всё с той же мрачностью. Что особенно сложно, когда мужские ладони сжимают ягодицы. А я даже возмутиться не могу, чтобы не выдать себя! Приятно же, чёрт побери! – Ты и так перестанешь. Если не хочешь повторения ситуации, – ухмыляется этот наглец. Так и тянет вдарить по роже. Останавливает лишь то, что тогда одним разговором наше общение точно не завершится. А я уже слишком в себя пришла, чтобы соглашаться на такую глупость. – Мы с ним сидим за одной партой, – напоминаю я ему. – На заднюю парту ради тебя пересаживаться не буду, – вставляю упрямо. – Ничего. Это я как-нибудь переживу. Ты же всё равно у меня на глазах будешь, – удивляет он встречно. Смотрю на него неверяще. Он же сам ещё несколько минут назад собирался пойти и прибить Илью. А тут вдруг согласен?! С чего бы? Спросила бы, но все слова предательски застревают в горле, когда ладони моего бессердечного монстра скользят дальше, туда, где им точно не положено быть. – Эй! Руки на место верни! – тут же спешу уйти от прикосновения. Не то, чтоб они и раньше в положенном месте находились, но это точно лучше, чем то, что Богдан теперь творит. И не думает прекращать. – Не отвлекайся, ведьма, – велит с самым довольным видом. Сволочь! Как не отвлекаться, когда он?.. Чёрт! – Богдан! – шиплю недовольно, ногтями врезаясь в его шею, когда его пальцы касаются края белья. Чёрт меня дёрнул юбку сегодня надеть! Ещё и без колготок. В школе же тепло, носков достаточно. Кто ж знал, что до такого дойдёт?! – Если не договоримся, так и придётся меня целовать без остановки, не отпуская, – совсем наглеет мой монстр. – Губы треснут! Маньячелло! – язвлю, ударяя по его левой руке справа от себя. Но делает ли это ситуацию легче? Ни разу. Бессовестные пальцы всё-таки забираются под тонкую ткань. А я и вовсе забываю, как дышать, когда они ласково и медленно проводят вверх-вниз. Чтоб меня! – На этот раз незачёт ведьма, – ухмыляется Богдан. – Где твоя фантазия? Ну же, прояви инициативу. Я знаю, ты можешь. Или предлагаешь ты, или я сделаю это сам. И тебе ничего не останется, как просто-напросто безоговорочно принять всё то, что я захочу. Его голос звучит гораздо жёстче, чем прежде. Ярким контрастом той нежности и неторопливости, с которыми он прикасается. Дурманит мой разум, возвращая в те времена, когда мы были вместе. Мысленно бью себя по щекам, заставляя прийти в себя, но если и получается, то лишь на один краткий миг. Его ласковые пальцы всё портят. Сцепив зубы как можно крепче, я очень стараюсь не показать ему, насколько мне приятны его действия. По-хорошему бы вдарить ему по наглой морде, но едва ли я сейчас смогу плечи его отпустить, с такой силой теперь цепляюсь за них. Они мой якорь. Помогают оставаться в разуме и не поддаваться происходящему. Смотреть в потемневший взор Богдана с максимальным равнодушием. Он тоже смотрит. Пристально. Неотрывно. Продолжая ласково и медленно поглаживать меня между ног. З-зараза бессердечная! И даже хуже! – Например, чтобы ты провела эту ночь со мной, – добавляет тихо и хрипло, как дополнительный соблазн. – Хочешь? Нет. Не хочу. Ни за что. Никогда. С кем угодно, но только не с ним. Но с губ слетает предательский стон, напрочь перечёркивая всё моё сопротивление. Теперь что не скажу, он всё равно будет знать, что это не так. Не зря продолжает говорить все эти глупости. – Я вот хочу. Очень хочу. Хочу, чтобы ты сама ко мне пришла. – Замолчи! – мотаю головой, изгоняя из разума не только его слова, но и растущее во мне собственное желание. Нельзя ему поддаваться. Ни словам, ни действиям. Они полны яда. Отравлены болью. Лишены смысла. Тогда зачем я их слушаю? Зачем поддаюсь? Опять. Даже то, что я знаю, он всё равно не остановится, не служит оправданием этой моей слабости. Одно дело поцелуй. Другое – всё то, что он сейчас со мной вытворяет. Скользит пальцами неспешно, тягуче-медленно, смакуя и откровенно наслаждаясь нашей близостью. Так знакомо. И так желанно. Хочется плакать и со стоном подаваться навстречу. Отвечать на каждую ласку такой же. И никакое “нельзя” не способно перебить это желание. Особенно, когда слышу: – Хочу, чтоб снова меня вот так же жадно целовала. Не отпуская. Я всё хочу, ведьма. С тобой. Полностью. До конца. Без вариантов. Согласна. Тут и правда без вариантов. Только обнять и в самом деле снова поцеловать. Чтобы замолчал уже и не выносил мне мозг своим соблазнительным голосом. Прижать ближе к себе. Срастись с ним в единое целое. Чтобы не помнить ни о чём, кроме него. Чтобы он сам тоже позабыл о других. Только меня видел и знал. Чтобы только мой и ничей больше. Как раньше. Без всяких преград. – Или хотя бы, чтобы просто пришла. Завтра. Сюда же. В это же время. Придёшь ко мне, ведьма? Да будь он в самом деле проклят! – Да… Я приду. Слабачка же. Но сперва до дна испью его нежность. Всё себе заберу. Ничего не оставлю. После уйду. Не жалея ни о чём и не прощаясь с ним. Потому что только так правильно. Только так возможно. Только так получится прервать этот порочный круг. Но какие же у него волшебные руки. Тело мелко дрожит, когда Богдан ускоряет темп. Давит сильнее. Поцелуй тоже становится наглее. Его язык и пальцы теперь двигаются в унисон. Окончательно коротят мой мозг. Я больше не в силах думать ни о чём, помнить о благоразумии и уж тем более о том, чтобы притормозить. Да к чёрту всё! Самого Богдана туда же! В это же пекло! Впиваюсь в его губы со всей переполняющей меня жаждой. Тем же самым заглушаю свой новый стон, когда его пальцы давят, вторгаются, и сам он сильнее вжимает меня в полки за спиной. Больно. Но я едва ощущаю эту боль. Её перекрывает удовольствие. Сладкой патокой растекается по венам. Сковывает все мышцы. Я марионетка в руках кукловода. Его послушная и согласная на всё игрушка. Впрочем, сейчас у нас это взаимно. Богдан молниеносно реагирует на каждое моё движение, подстраивается под него. Стоит мне выгнуться ему навстречу, он без лишних слов спускается поцелуями ниже, прокладывает дорожку вдоль всего горла, прикусывая кожу в точке биения пульса. – Ах… Я сильнее сжимаю пальцы на его затянутых толстовкой плечах. Их сводит судорогой, когда губы маньячелло скользят ниже. Прямо поверх школьной блузы. Боже ты мой! С губ срывается всхлип, когда он достигает груди. И тоже кусает. Бью его по плечам, не в силах сдержать эмоций. Хотя сдерживаться приходится. Во рту привкус крови разливается из прокушенной губы, позволившей сдержать рвущийся наружу стон. Чтобы никто не услышал. Не понял. Чем мы тут занимаемся в десятке метрах от них всех. Такая пошлость… Но такая желанная! Губы возвращаются к губам, терзают их с новой силой. Ни один бальзам потом не поможет избавиться от этих следов. Зато теперь можно не сдерживать себя. Богдан ловит один мой стон за другим, не давая им прорваться наружу достаточно громкими звуками, ускоряя движения пальцев во мне. Господи, как же сильно я его ненавижу! Кусаю, царапаю, опять бью, тут же обнимаю, прижимаю к себе ближе. Чувствую, как напрягаются его плечи от того, сколько сил уходит у него на то, чтобы не сорваться окончательно. Чтобы тормознуть на краю, отправив в этот полёт меня одну. Наслаждение захлёстывает внезапно. Сильно. С головой. Я опять его бью и тут же толкаю от себя. Как же это… прекрасно. Настолько же, насколько неправильно. – Пусти меня! Пусти! – требую у него. А как только Богдан в самом деле разнимает свои руки, я всё-таки отвешиваю ему пощёчину. И сбегаю, да. Ни за что не вернусь туда больше сегодня. И завтра – тоже! Никогда! Как я вообще допустила подобное? Ведь сама же кричала ему, что больше никогда, а на деле… Как реально с ума сошла. И до сих пор схожу, по всей видимости, потому что тело до сих пор дрожь сотрясает, ломает от недостатка прикосновений, хочется вернуться в момент и продолжать, продолжать, продолжать… Дура! Идиотка безголовая! Он же на другой скоро женится! И не важно, что не хочет этого. Всё равно ведь женится. А я останусь не у дел. Потому что ни за что не соглашусь на роль любовницы. Ну почему он сам не оставит меня в покое? Хочет окончательно всю душу вытрясти? Так её и без того остались лишь жалкие рваные куски. Едва ли теперь когда-нибудь получится склеить обратно в единое целое. Я разрушена. До основания. Не собрать. И каждое столкновение с Богданом добавляет только больше рваных кусков в мой и без того разбитый мир. Хочется не просто убежать от него в комнату, а намного дальше. Чтобы не мог найти. Чтобы наверняка без новых встреч обошлось. Чтобы всё стало, как прежде. Я ведь в самом деле почти привыкла к его отсутствию. К тому, что нам не быть вместе. К тому, что дальше мне придётся справляться со всем одной. Но он вернулся, а вместе с ним и все мои чувства. Совершенно ненужные, неуместные, невозможные. Неуёмные настолько, что дышать тяжело. Наверное, поэтому так быстро выдыхаюсь. Сворачиваю за очередной угол и прижимаюсь спиной к стене, пытаясь отдышаться. И тут же вздрагиваю, заслышав злобное и хлёсткое: – Дрянь! Тяжесть чужого голоса сопровождает звонкий удар. Вздрагиваю повторно и невольно шагаю ближе к приоткрытой двери, откуда доносятся неприятные звуки. Заглядывая внутрь через щёлку между ней и стеной, чтобы не попасться за подслушиванием. Оказывается, это комната встреч. И в ней сейчас находятся двое. Жилистый, злой, темноволосый мужчина средних лет, одетый в дорогущий костюм на манер какого-нибудь министра, и темноволосая девушка в коричневой школьной форме. Он смотрит на неё с таким видом, словно вот-вот придушит, не только ударит. – Никчёмная, – кривится следом, глядя на неё сверху-вниз с исключительной брезгливостью. – Хоть бы раз пользу принесла. Всего одна задача, а ты и с ней не можешь справиться. Так сложно соблазнить молокососа и залететь от него? Подумаешь, бабка умерла, и траур. Это объясняет, почему Вяземские сроки свадьбы сдвинули. Но остальное никак не оправдывает. У сопляка если с ориентацией всё нормально, мужская нужда так или иначе всё равно существует. А ты чем всё это время занимаешься, дура? “Дура” едва слышно выдыхает, но кроме жалкого “Я…” ничего произнести не может. Я тоже не могу. Потому что наконец признаю в девушке невесту Богдана – Маргариту Градскую. А рядом с ней… кто? Не отец же, надеюсь? – Дура тупая! Тишину помещения разбавляет звук второй пощёчины. Я в третий раз невольно вздрагиваю и отступаю. Мне не нравится происходящее. Оно отвратительно. Но в итоге застываю от резкости последующих слов. – Кто сказал, что ты можешь открыть рот до того, как я тебе позволил? Они полны злобы и тяжести. Буквально пригвождают к месту. Лёгкие сковывает, не позволяя сделать новый вдох. Вот и Марго заметно бледнеет, отчего следы удара на её лице выделяются ярче. Мужчина опять кривится. И даже в очередной раз замахивается. Но так и не наносит удар, отходит к окну. Закладывает руки за спину и о чём-то увлечённо думает, глядя на зимний пейзаж за стеклом. Я провожаю его напряжённым взглядом и возвращаю внимание Марго. Та стойко продолжает пребывать на прежнем месте с расправленными плечами, гордо глядя перед собой, хотя блеск в глазах становится ярче, заметнее. Она едва сдерживается, чтобы не разреветься. При виде её слабости становится вконец не по себе. Я привыкла видеть эту девушку постоянно улыбающейся, идеальной стервой, а тут… внезапно понимаю, что Маргарита Градская обычная девчонка, такая же, как все. А может даже хуже, учитывая всё увиденное и услышанное. До сих пор в голове не укладывается. А мужчине и того мало. – Ты соблазнишь его. И залетишь. До конца этого месяца. Союз с Вяземскими состоится. И никакой траур по мёртвой бабке этому не помешает, – сообщает бескомпромиссным тоном. Застывшие в глазах слёзы Марго всё-таки скатываются по её щекам, когда она тихо-тихо выдавливает из себя: – Пап… – Заткнись! – резко обернувшись к ней, вновь взрывается недовольством тот, кого бы я даже под дулом пистолета никогда не стала бы звать своим отцом после подобного. – И только попробуй на этот раз подвести семью! Вмиг окажешься на улице, а я даже жалкой копейки тебе в ноги не брошу! Сдохнешь в какой-нибудь подворотне вместе с бомжами! Мне не нужна такая бесполезная дочь, на которую сплошные расходы и никакого толку! Уяснила? – Да, папа, – с силой выдавливает из себя Марго, опустив голову. Видимая покорность влияет на мужчину положительно. Его плечи расслабляются, да и сам он, кивнув, направляется на выход из комнаты встреч. Я вжимаюсь в стену за дверью, задерживая дыхание, чтобы не попасться за подслушиванием. Шаги становятся ближе. На пороге вовсе замирают, заставляя меня балансировать на грани паники. – У тебя месяц, Маргарита, – произносит гость сухим тоном. – Если в конце обозначенного срока не понесёшь от Богдана Вяземского, можешь распрощаться со своей беззаботной жизнью. А в органы будет донесено дело об одном интересном случае из твоего прошлого. Я достаточно понятно обрисовал тебе все перспективы твоей будущей, совершенно жалкой и никчёмной жизни, если ты опять меня разочаруешь? – Да, папа, – вновь доносится от Марго. Мужчина уходит. На моё счастье в противоположную от моей сторону. Я так и остаюсь незамеченной им. Но всё равно не спешу выходить из своего укрытия. Лишь когда стук подошвы его ботинок окончательно стихает, позволяю себе шагнуть наружу. Чтобы тут же застыть в сомнении, когда в комнате что-то с криком разбивается о стену, а затем слышатся тихие рыдания. Твою ж! И что мне теперь делать?