Глава 24

— И что ты будешь делать?

Вместо ответа я выпил еще стопку виски. Пищевод обожгло огнем, голова немного кружилась, но боль была все такой же сильной. И она все так же не давала мне вздохнуть.

— Завтра поеду к ней на работу, поговорю. Я должен ей все объяснить, она поймет. Это просто эмоции, шок.

Марк посмотрел на меня задумчиво. Словно мои слова казались ему детским лепетом.

— Пусть так и будет, брат.

Я посмотрел на часы. Уже далеко за полночь. Телефон молчал. Да и вряд ли она станет писать мне что-то, если проклятиями сыпать. Перед глазами всплывало ее лицо, искаженное болью и разочарованием. И эти воспоминания вспарывали ножом внутренности, а я все пытался залить агонию виски. Только она еще больше разжигалась.

— Монтана, мое предложение работы в силе.

Я усмехнулся.

— Меня не интересует работа автослесаря.

Марк заерзал на стуле.

— Нет. Ты не понял. Я предлагаю тебе быть не моим наемником, я предлагаю быть моим партнером по бизнесу. Я знаю, ты рубишь в нашей теме получше меня. И ты мне действительно нужен. Займешься делом, бабок срубим, займешь свою голову. Да и Соне остыть дашь. Ей время нужно.

— Марк, ее отец узнал меня. Уверен, Старик пойдет катать заяву, и меня уже завтра утром будет разыскивать вся полиция.

Голова отказывалась работать. Я понимал, что нужно улетать. Брать в охапку Нику и валить домой. Так будет лучше для нашей семьи. И я бы так и сделал, не встреть я ее. Не произойди все то, что случилось. И теперь я понимаю четко и ясно, даже если надо мной будет нависать угроза смерти, я не покину эту страну, пока здесь Соня. Сдохну, но сделаю все, чтобы она правду узнала, чтобы простила меня.

В руках завибрировал телефон. Давно забытое чувство волнения стиснуло грудь. Не она. На экране высветилось имя Ники. А когда понял, который сейчас час, кровь в венах застыла от дерьмового предчувствия.

— Алло.

Из динамка доносится незнакомый мужской голос. Тошнота подкатывает к горлу.

— Что с ней? — рычание хриплое, на полноценный голос у меня просто не хватает сил.

— Греховцева Вероника Германовна приходится вам сестрой? — спрашивает он, и я понимаю, что случилось страшное.

— Да, она жива?

— Жива, но она в тяжелом состоянии. Вы должны приехать в больницу.

***

В самые страшные моменты жизни человеческий мозг включает определённую функцию. Для того, чтобы защитить своего носителя от полнейшего п*здеца, он вырубает рычажок, отвечающий за эмоции. Ни боли, ни страха — наступает полное отупение. Даже память в эти моменты дает сбой.

Так чувствовал себя я, пока гнал на полной скорости в городскую больницу, пока поднимался по ступенькам, пока слушал дока.

Все будто в тумане, каждое движение и слово кажутся замедленной записью. Я ни черта не понимаю. Все отрывочно, все слишком рвано.

Избита. Гематомы по всему телу. Спина — сплошное месиво. Ее били чем-то похожим на плеть. Ее насиловали, над ней издевались. Всю ночь они творили с ней это, а потом просто выбросили на обочине, словно мусор. Оставили ее умирать.

Внутри был полный вакуум. Еб*ная тишина, способная свести с ума кого угодно.

Она лежала на больничной койке. Такая худенькая, изуродованная, некогда красивая девочка. Что за нелюди совершили с ней это?!

Я не мог дышать. Я не чувствовал собственного тела. Только и мог, что держаться за ее образ, за ее искалеченную красоту, впитывая ее боль и отчаяние, словно губка. И самое страшное, я ведь ждал подобного. Я, бл*дь, знал, что этим и закончится ее поездка сюда. Я должен был оградить ее, в первый же день посадить на самолёт и увезти. Я виноват во всем. Я подставил отца и подверг опасности Нику.

Она даже не посмотрела на меня. В ее пустых глазах даже слез не было.

Я сидел рядом с ней, смотрел на свою девочку нежную, на маленького кудрявого ангела, чей смех всегда заряжал меня чувством абсолютного счастья, и внутри нарастала ярость. Она набирала обороты с каждой пройдённой секундой. Я знал, что теперь у меня нет другого выхода. У меня нет права на тихое счастье, я потерял его, сунувшись в тот сраный банк. Теперь у меня только один выход. И каждая мразь, позволившая поднять руку на мою сестру, пожалеет теперь, что родилась на свет. Я не оставлю в живых ни одного. Я сожгу весь этот чертов мир, но я отомщу тварям за ее боль.

***

Он был в своем долбанном клубе. Двое из охраны, пытающиеся перекрыть мне дорогу, по итогу стали овощами на полу. Я поднялся наверх. Еще по первому приходу сюда помнил, где его кабинет. Ублюдок был пьяным в говно. Я схватил его и сбросил с дивана, когда замахнулся для очередного удара. Эта падаль даже не попыталась закрыться. Он рыдал, как долбанная сучка. Меня же разрывало на части.

— Кто?! — не крик, хриплый рев до содранного горла. Я тряс его, словно тряпичную куклу, а этот ублюдок только рыдал громче, да слюной давился. От него разило алкоголем.

— Это все он, это о-о-он, — рыдал, повторяя что-то нечленораздельное. Поднялся с пола. От него от такого толку, как от покойника. Поискал по комнате воду. В углу стоял аквариум. Сорвал с него крышку и, подхватив кретина за шкирку, потащил.

После первого погружения в воду он, наконец-то, начал сопротивляться. Схватился за стекло, уперся ногами в пол, пытаясь выбраться. Дал глотнуть кислорода, но ровно настолько, чтобы кони не двинул и не успел в себя прийти. Снова опустил в воду. Три секунды, четыре. Я едва сдерживался, чтобы не угандошить его.

После третьего погружения Славик пришел в себя. Опустил его на пол, придавив ногой грудь.

— Кто? Говори, сука, иначе замочу!

— Я не хотел, я пытался ей помочь, — рыдает. — Это мой отец и отец Ярослава. Того, что с нами в клубе был. У них какие-то дела с вашим отцом были. Он их сильно прессовал. Это месть, они пытаются вытянуть его сюда. Хотели тебя прессануть, но решили, что Ника более легкая нажива. Думали, что за дочку отец точно приедет.

— А ты где был, тварь?! ТЫ. ГДЕ. БЫЛ??? Я же убью тебя, ты это понимаешь?! Я всех вас порешаю! Отца моего найти хотите?! Х*й вам, а не отец! Он даже не узнает об этом, понял меня?! Кто это делал?! Имена! Быстро!

— Это люди Островского! Отца Ярослава! Как я понял, он инициатор, мой — так, подписался просто.

— Бл*дь.

Сжал виски, пытаясь немного прийти в себя.

Он схватился за мою ногу.

— Монтана. Я люблю ее, я пытался их остановить. Но не смог. Я ненавижу себя за это-о-о, — завыл в голос.

Вырвал руку из его хватки, посмотрел на него с презрением.

— Ты трусливое чмо. С ней все в порядке будет! А ты живи и помни, как когда-то, из-за своей трусости и никчемности, потерял самую лучшее, что у тебя могло быть. И моли бога, чтобы до отца не дошло. Его месть будет страшной. Он камня на камне не оставит от города. И тебе кишки выпустит, и отцу твоему. А потом намотает их вокруг вашего дома и сожжет, к чертям.

Я вышел из клуба, чувствуя, что еще вот-вот, и взорвусь. Такое ощущение, словно воздуха в легких не хватает, и как бы ни старался вдохнуть, не выходило. Твари! Еб*ные мрази! Отца они, бл*дь, хотят, ага. Сейчас прям. Да я сдохну лучше, чем позволю пострадать еще кому-то из своей семьи.

Вытянул телефон и набрал номер. Я знаю, что делать. И знаю, какому именно дьяволу продавать душу. Ведь и договор уже готов.

***

У меня складывалось впечатление, будто Марк боялся меня. Не помню, что делал этот вечер. Как в забытье. В себя пришёл немного, только когда узнал, что Нике стало лучше. Ее прооперировали, говорят, идет на поправку.

— Еще? — он наполнил бокал. Я кивнул. Несмотря на выпитое, голова была тяжелой.

— Араб не звонил?

Меня злило его любопытство.

— Если бы позвонил, ты бы узнал.

Он кивнул.

— Твои ориентировки по всему городу, — вытянул из кармана сложенный вчетверо листок и протянул его мне.

Помимо текста, там была моя фотография, сделанная недавно. Это мы с Соней на даче у Марка. Морковки не было — меня обрезали аккуратно. Вернул ему листок.

— Умница, папина дочка, — усмехнулся, думая о том, как быстро Соня сориентировалась и нашла, чем помочь отцу. Теперь я для нее — ублюдок и преступник.

Я запрещал себе думать о ней. Я больше не имел на это права. Да и не имел никогда. Случай с Никой просто взял и перечеркнул все. Я не хотел выбирать этот путь, но я заблуждался, думая, что смогу жить иначе, по-другому. Нет. Фамилия Греховцевых дает не только силу, она возлагает на тебя огромную ответственность и необходимость бороться. Каждый чертов день. Бороться за себя и за родных. Соне не нужен такой парень. Ей не нужно всего этого дерьма. Она достойна спокойной жизни и парня скрипача, который сможет дать ей счастье. Я могу дать только смерть.

***

— Отец ждет тебя, — Араб выглядел подавленно. В его глазах читались страх и вина. Мне было пох*й на его мысли и состояние. Мне нужно было найти тех ублюдков и получить возможность расквитаться с ними.

Тагир сидел за столом. Увидев меня, сделал знак присаживаться.

— Я нашел их. Три наемника, из своры Островского. С ними проблем не будет, мои люди сейчас в пути. К концу нашего разговора они будут здесь ждать тебя. С самим Островским и с его напарником — сложней. При всем желании так быстро это выполнить я не смогу. Ты же понимаешь, что война мне нужна, именно по этой причине возникла моя просьба к тебе.

— Я понимаю. Готов на малое. С теми найду способ разобраться.

Тагир кивнул. Его взгляд был тяжелым.

— Но ты должен понимать, что мою просьбу придётся выполнить. Со своей стороны обещаю, что условия нахождения за решеткой для тебя будут комфортными.

Мне надоел его треп.

— Я понял тебя, буду ждать на улице.

Поднялся и вышел во двор. Заметил стоящего у ворот Араба. Его руки немного подрагивали. Он протянул мне сигарету, а я взял ее и затянулся горьким дымом. Достал ствол из-за пояса. Передернул затвор, проверил магазин. У самого дрожь бежала по телу от понимания того, что сейчас черта будет пройдена. Все, обратного пути больше не будет.

— Я люблю ее, — вдруг раздался тихий голос Араба. Удивлённый, уставился на него. Тот поднял на меня тяжёлый взгляд.

— То ограбление, все из-за Инны. Я никогда не думал, что смогу полюбить так кого-то. Она чистая, нежная. А этот сученыш, — на глазах Араба проступили слезы. Я устроился с ним рядом, прямо на траве.

— Он трахнул ее, изнасиловал. А она забеременела. И не стала делать аборт. Она вышла за него, а я был так зол… я ведь и с ребенком принял бы ее, но она все втайне сделала. Я же на свадьбу их примчался, а она вышла ко мне… Стоит, смотрит и говорит, что не любит… А сама рыдает. Я готов был весь мир сжечь, прям как ты сейчас. И тогда я решил сломать его, обобрать его до нитки, чтобы он ни с чем остался.

Я усмехнулся. Посмотрел на него задумчиво.

— Ты оставил ни с чем всех нас… и себя — в первую очередь.

Араб ухмыльнулся.

— То же самое собираешься сделать и ты.

— Это другое. Я не собираюсь никого подставлять и разорять. Я уничтожу их своим руками, Араб. Хочешь правду? Ты просто маленький, избалованный мальчик, которого не научили нести ответственность за свои поступки.

Он злился. Но не в его положении было перечить мне.

— Ты не должен делать это… садиться за меня, — произнес Араб, посмотрев на меня виновато.

— Не должен. Но сяду. Иначе твой отец не поможет мне.

Я поднялся, направился к дороге. Видел, как к нам подъезжал черный внедорожник. Почувствовал, как по венам пронесся адреналин.

— Я вытащу тебя! Слышишь? — крикнул Араб. — Год — максимум. Я вытащу тебя на свободу, а потом мы замутим общее дело, Монтана. В моем лице ты приобрел верного человека.

Посмотрел на него прищуренно.

Ты свою свободу сбереги, — ухмыльнулся горько.

Машина остановилась возле меня. Из салона выгрузилось четверо бойцов. Выбросил сигарету, растирая кулаки. Каждый нерв был в полной боевой готовности.

— На месте, — кивнул мне старший. Открыл багажник. В нем лежало два связанных ублюдка.

— Тут двое, и в той тачке два, — человек Тагира кивнул на стоящий сзади кроссовер.

Я посмотрел на мразей. К горлу подкатила тошнота, но я сглотнул ее. Каждый нерв вибрировал. Я вдруг понял, что ствол мне не понадобится. Эти суки будут подыхать долго и мучительно. Раскрыл нож-бабочку.

— Ну-ка, попрощайтесь со своим богатством, ублюдки. Сейчас вы станете обрезанными помойным крысами.