Глава 25

Две недели спустя

— Кто еще был с тобой? — после вопроса последовал удар. Меня откинуло назад. Казалось, что голова, будто арбуз, расколется от удара. Несколько секунд понадобилось, прежде чем я смог снова видеть. Как только чернота спала, он снова поднял меня и усадил на стул.

— Ты, бл*дь, думаешь, что сможешь прикрыть их жопы? — следак действовал с такой ненавистью и жестокостью. Я невольно задался вопросом, а не приплачивают ли им отдельно за особое рвение на допросах?

— Я ведь не дурак, понимаю, что ты всего лишь козел отпущения. Говори, кто был с тобой, иначе инвалидом на зону пойдёшь.

Сплюнул в сторону сгусток крови, улыбнулся ему. Думает напугать меня? Да мне нечего бояться.

— Ну, давай, делай, начальник, — усмехнулся, глядя ему в глаза. Его ой как раздражает, когда я веду себя вот так, нагло, без тени страха. Он еще больше злится, становится бешеным. Это стало моим любимым занятием — доводить его.

— Ты ж прекрасно знаешь, что я ни хера не скажу. Сколько ты меня мудохать будешь еще? Неделю? Или год? Даже если кишки мне выпустишь, х*й тебе, а не признания.

Снова удар. И я снова на бетонном полу камеры. Он наступает мне на горло, и я пытаюсь вдохнуть хоть немного воздуха.

Вдруг открывается дверь, и в камеру входит кто-то еще. Следак убирает ногу, а я наконец-то могу дышать. Воздух входит в легкие с хрипом. Мне необходимо минут пять, чтобы хоть как-то прийти в себя.

— Товарищ майор…

— Что здесь происходит, Волков? — раздается гневный голос пришедшего. Он смутно кажется мне знакомым.

— Допрос происходит. Этот урод принимал участие в ограблении банка, на нем убийство. Я хочу найти его подельников, — он с презрением кивает в мою сторону.

— Сколько ты их уже ищешь? Больше не надо, свободен.

— Но…

— Я сказал, свободен. Или мне рапорт написать о том, как именно ты ведешь следственные действия?

Волкову не нравится то, как майор унижает его, да еще при мне. Но и перечить ему он ссыт, понимает, что могут яйца прищемить. Бросив в мою сторону гневный прощальный взгляд, он покидает камеру.

— Встать сможешь? — бросает мне незнакомец, как только мы остаемся одни. Он заглядывает мне в лицо, а я силюсь вспомнить, где его видел.

— Руки развяжешь, встану.

Тот кивает.

Расстегнув на моих руках браслеты, помогает подняться и сесть на стул.

— Тебе бы в больничку, — осматривает меня задумчиво.

— Нормально все. Покурить дай.

Вытянул из пачки сигарету, дал мне вместе с зажигалкой. Затянулся горьким дымом, немного полегчало.

— Что ж вам вечно-то неймется, Греховцевым? — задал вопрос майор. В его глазах читалось осуждение.

И тут до меня доходить стало. Где я мог его видеть. В отцовском старом фотоальбоме. Это тот мент, что за домом нашим присматривал.

— Лапин, кажется, верно?

— Можешь называть меня Андреем, — он устроился напротив меня.

— Рассказывай, Паша, как ты вляпался в это дерьмо?

Что ему рассказывать? Он ведь и так в курсе всего. Сто процентов, дело мое уже не раз изучил.

Мозг начал соображать. Лапин здесь, значит, отец в курсе всего. Но откуда? На ум приходила только одна догадка… Нет, этого просто не может быть…

— Отец, — сказал я и дыхание задержал в ожидании ответа. Лапин кивнул. А у меня оборвалось все. Прикрыл глаза, чувствуя, как гнев нарастает.

— Кто?

Лапин поднял на меня тяжелый взгляд.

— Ника.

— Чертова девчонка, — процедил сквозь зубы. — Но как? Позвонила?

— Она уже дома, еще неделю назад улетела.

Бл*дь! Я же просил ее задержаться здесь, пока до конца не поправится. Я же просил, чтобы не говорила ничего родным. Я решил все, я остался здесь, чтобы она могла начать все сначала. Уехать к родным и заново строить свою жизнь. Но ей, бл*дь, захотелось домой. И плевать, что станет с отцом и матерью, как только они увидят ее с гематомами на лице.

Лапин мысли мои читал.

— Ей страшно здесь было одной, вот и сорвалась к отцу.

Не страшно было связываться с мудаком, хотя все предупреждали. А потом не страшно не слушать меня и посылать к черту. А когда в дерьмо по самые уши влезла, вдруг стало не по себе. Побежала жаловаться. Чертова эгоистка! Отец же сюда сорвется, а здесь ему точно конец. Я посмотрел на Лапина.

— Только не говори мне, что он в пути. Это ведь за ним охотятся.

— Я слышал, ты разобрался с ними.

— Только с пешками. На заказчиков пока сил не хватило.

Он ухмыльнулся. Я все никак не мог понять, какого хрена ему так смешно? Что он вообще может понимать? Греющий свою задницу на теплом государственном стуле мусарни. И еще пытается корчить из себя великого философа.

— Странный обмен, Паш. Пешки и лет восемь тюрьмы… Не прогадал ли ты?

Еще пара слов, и я не выдержу, всеку ему.

— А ты предложил бы оставить тех ублюдков безнаказанными?

— Ты убил их?

Теперь мне стало смешно. Вот как он считает. Раз Греховцев, значит, убил.

Приблизился к нему поближе. Так, чтобы уяснил раз и навсегда.

— Нет. Но теперь они будут жить и помнить о том, что сделали. Каждый чертов день сожалеть.

Лапин откинулся на спинку стула. Улыбнулся.

— Так на отца похож…

Бл*дь, сейчас совсем не до ностальгии или прочей херни. Нужно было спасать отца.

— Андрей, ему нельзя сюда. Он попадет сразу же, понимаешь? Они его не оставят в живых. Сколько он может от смерти ускользать?

Майор кивнул.

— И вытаскивать тебя тоже не надо.

— Мы же не маленькие. Все прекрасно понимаем.

Он кивнул.

Вытянул из кармана телефон, набрал кого-то.

— Держи. Я выйду, не буду мешать.

Я посмотрел на гаджет. Там был иностранный номер. Отец.

Прикрыл глаза, чувствуя, как по венам пробегает дрожь. Я не знал, что услышу там, на том конце, но понимал, что легко уже не будет.

Принял вызов. Несколько долгих секунд в динамиках стояла тишина. Но я был уверен, он слышит меня. Чувство вины стягивает петлей на шее, я не знаю, с чего начать.

— Прости. У меня не было другого выбора.

Снова молчание. А мне так стыдно. Я чувствую себя маленьким мальчиком, который не смог, не оправдал надежд. Я недостоин быть его сыном.

— Почему ты не сказал?

Его голос был натянутым, без эмоций. Но я представлял, какая война сейчас происходила внутри него. Отец порвет любого за своих. Он жизнь свою отдаст не глядя, лишь бы мы были в безопасности. И он отдавал уже свою жизнь.

Слезы застилали глаза. Вдруг все силы словно покинули. Ничего так не могло меня выбить из равновесия, ничего не могло поколебать мою веру — ни побои ментов, ни мысли о том, где я проведу ближайшие несколько лет. А когда услышал в его голосе разочарование — накрыло.

— Мальчики взрослеют, — произнес хрипло, пытаясь улыбнуться. Но все так криво и несуразно получалось. Даже в голосе слышались слезы. Я долбанный неудачник и слабак.

— Они должны становиться мужчинами и выбирать свой путь. Поцелуй наших девочек. Скажи, что я люблю их.

Отец долго молчал. А я, уже не сдерживаясь, рыдал, как в двенадцать лет, когда убили Ромку Македона. В тот день я плакал в последний раз. И сейчас во мне было столько же боли.

— Как мама? Держится?

— Мама не знает. Ника сказала ей, что попала в автокатастрофу.

Я кивнул. Слава богу, иначе мама бы не пережила этого.

— Я могу приехать. Я вытащу тебя.

Не спрашивал. Утверждал. И я понял, что этого не допущу ни за что. Даже если мне понадобится отречься от них и к чертям послать. Я не позволю ему убить себя.

— Нет. Тебя ждут, слышишь? А я им не нужен. Всего год, и я вернусь!

Соня

Я находилась в полном отупении. Мой организм настолько устал от слез, от боли и нервов, что уже просто не было сил плакать. Я смотрела на Марка, на Маринку и молчала. Я не знала, что им сказать.

— Сонь, хочешь, я отвезу тебя домой? — к нам подошел Олег. Марк зыркнул на него. Олег побаивался его, но и бросать меня не хотел. Все эти пару недель он очень помогал мне. Был рядом, позволял изливать ему душу и не осуждал. Я была благодарной ему, Олег — хороший друг.

Сегодня, когда после работы у театра меня жали Марк с Мариной, он не стал оставлять меня с ними одну. Я не хотела с ними разговаривать. Забыть о Монтане — это было единственное мое желание. Но как бы я с собой ни боролась, не могла. Не выходило у меня даже на каких-то пять минут перестать думать о нем.

Две недели прошло с того дня, как раскрылась ужасная правда. Все эти четырнадцать дней Монтана не дал о себе знать. Да, я была виновата перед ним. В тот вечер я кричала на него и молила никогда меня не тревожить, но в моих глазах он был бандитом, убийцей.

Отец рассказал мне все, что с ним произошло. Без прикрас, впервые в жизни он поведал мне всю страшную правду. Как его связали и бросили в вырытую яму в лесу, как закапывали живьем. Эти слова резали мое нутро. Меня выворачивало наизнанку в прямом смысле этого слова. Я вспоминала то, как прошлой ночью я отдавалась ласкам убийцы и жестокого грабителя, который хотел убить отца, и мне хотелось умереть. Было противно от самой себя. Я схватила мочалку и так сильно терла свое тело, пытаясь отчиститься. Но у меня не получалось. Я была грязной и отвратительной изнутри. Мое сердце было исковеркано любовью к нему. И несмотря ни на что, она не хотела умирать.

В те дни я ненавидела Монтану. Я презирала его за содеянное с папой, за то, что обманывал меня, за то, что влюбил, а потом нещадно растоптал мои чувства и сердце.

Я не хотела слушать Марка и Марину. Но по какой-то причине я все же согласилась на разговор. И слова Марка просто взяли и перевернули весь мой мир. Марк говорил долго и тихо. Он не пытался убедить меня в невиновности Монтаны, он просто хотел, чтобы я узнала правду. И я узнала. Но что делать с ней, просто не понимала.

Паша ввязался в дело с ограблением только ради друга. Он не убивал охранника — это дело рук Араба. Сына влиятельного криминального авторитета. Именно Араб домогался меня, когда отец едва не попал под его пулю. А потом именно Араб взял в заложники папу и пытался принудить Монтану так поступить с ним. Если бы Паша отказался, Араб сам бы убил отца. А так он дал ему шанс. Именно он подговорил случайного прохожего, дабы тот выкопал отца. А папа был уверен, что тот грибник оказался тем единственным, благодаря кому он остался жив.

Марк даже не представляет, что сделал только что. Он просто взял и вернул меня к жизни. Он подарил мне надежду. И сейчас она просачивалась внутрь меня, неслась по венам и заполняла собой уже грохочущее от восторга сердце.

Внутри меня поднялась настоящая буря. Мне вдруг стало душно и тесно в машине Марка. Я выскочила на улицу и подбежала к парапету моста. Немного свесившись с него, попыталась собрать силы в кулак и вдохнуть полной грудью. Легкие горели, голова кружилась, и тошнота подступила к горлу. Я почувствовала себя такой виноватой. За то, что сомневалась в нем. За то, что позволила себе думать плохо, за то, что врагом считала.

Я почувствовала руку Марка на своем плече. Обернулась. В его глазах читалась боль. Я обняла его, а он крепко прижал меня к себе. Сейчас мне просто необходимо было ощутить кого-то родного, близкого человека. Того, кому так же, как и мне дорог, Монтана.

— Ты можешь помочь ему, — прошептал он, продолжая гладить мои волосы. — Если уговоришь отца закрыть это дело и отказаться от обвинений, его выпустят. Соня, он пошел на сделку с Тагиром только ради сестры. Пожалуйста, не дай ему попасть в эту яму…

Я зажмурилась, пытаясь хоть немного успокоиться. Я знала, что сделаю все, дабы спасти его. С отцом не будет легко, но я донесу до него правду. Отец гордый и упрямый, но он не станет сажать того, кто спас ему жизнь. Я докажу папе, чего бы мне это ни стоило, что именно Монтане он обязан жизнью.

Паша будет на свободе — в этом не было и толики сомнения. Но я не знала одного, простит ли он меня теперь. Ведь в ночь до произошедшего с отцом — Монтана передо мной душу раскрыл тогда, а я даже слушать его не стала.

***

Неделю спустя

Я все смотрела на часы, не могла унять волнение и тревогу. Господи, от нервов так разболелся живот, что мне пришлось выпить две таблетки обезболивающего.

— Скоро его привезут? — я дернула за рукав Марка. Он затушил сигарету и выкинул ее.

— Видишь того мужика? — указал на человека, стоящего возле черного Икс-5.

— Этот мент должен его вытащить из-за решетки. Лапин Андрей. Он друг Германа Греховцева. Я только что говорил с ним, тот обещает, что с минуты на минуту доставят Монтану.

Я кивнула. Приложила дрожащие руки ко рту, попытавшись согреть ледяные пальцы. На улице жара, а меня знобит. Столько сложностей позади, даже не верится, что я добилась от папы Пашиного освобождения. Но ведь это еще не конец.

— Вы ему говорили обо мне? — спросила Марка. Парень посмотрел на меня задумчиво.

— Нет. Он не в курсе ничего. Паша не знает.

Я кивнула.

— Едут, — бросил нам Лапин и уселся в свой Джип. — Не отрывайтесь от колонны.

Мы запрыгнули в машину к Марку и поехали за автомобилем Андрея. Минут через десять к нам присоединился черный Мерс. Я всю шею скрутила, пытаясь рассмотреть его, увидеть там, в салоне, но тонированные стекла мешали мне сделать это.

— Не нервничай, все будет хорошо, — Марк покосился на меня.

Мы остановились за городом у небольшого кафе. Марк вышел из машины первым, я же, не мигая, смотрела в лобовое. Видела, как Паша вышел из Мерса. Такой высокий, такой красивый. Мой родной. Слезы потекли по щекам. Я заметила несколько синяков на его лице, и сердце сжалось в тисках. Он изменился, будто старше стал за эти дни.

Я видела то, каким удивленным он был, видела, как Марк что-то говорил ему, а Лапин улыбался. А потом он вдруг обернулся ко мне, и наши глаза нашли друг друга. Боль… В его взгляде ее целый океан был. И он накрыл меня, утягивая на самое дно. Я не могла сделать даже маленький вдох — время будто остановило свой бег.

Я вышла из машины на дрожащих ногах. Он сделал знак остальным замолчать и рванул ко мне. Несколько секунд, всего один шаг нас разделял друг от друга. Сейчас мне открылась полная картина. Монтана был сильно избит. Все лицо Паши было в ссадинах и синяках. Слезы еще сильней потекли. А я стояла и смотрела на него, и не могла даже слова вымолвить. Видеть то, что сделали с любимым человеком, знать, сколько всего он прошел — это очень больно.

Я не знала, как он отнесется ко мне, что скажет. Я хотела его обнять, но боялась. Обняла себя за плечи и пожирала его глазами… Он не выдержал первым. Сорвался ко мне и в объятия сгреб. А я уткнулась носом в грудь его и рыдала так, словно никогда не плакала. Словно внутри меня был океан, и мне нужно было выплеснуть его весь наружу.

— Тише. Милая, тише, — он гладил меня по спине, а я не могла остановиться. Хваталась пальцами за его плечи, подняла глаза и сквозь пелену на него смотрела, на каждую чёрточку его, на каждый синяк. Я ненавидела тех, кто сделал это. Я так любила его. Это чувство вдруг лавиной обрушилось на меня. Оно заполняло каждый уголок моей души, оно просачивалось в каждый орган. Оно лилось из меня подобно свету.

— Прости меня, слышишь… прости… — только и смогла выдавить из себя. Его руки еще крепче схватили меня.

— Зачем ты сделала это? — я слышала злость в его голосе. Отстранилась немного, чтобы глаза его видеть.

— Все хорошо будет, слышишь? Это было сложно, но я убедила отца. Он изменил показания, он указал на Араба, а тебя он не видел там. Теперь накажут тех, кто действительно виновен.

Монтана молчал. Только взгляд был полон гнева. Он пригвождал меня, давил. Мне еще страшней стало. Не простит ведь. Уйдет, и даже не взглянет на прощание.

— Не представляешь, как был зол папа, был скандал. Но мама стала на мою сторону, она не хочет, чтобы мое сердце разбилось. Она хочет мне счастья и поверила мне, — я говорила быстро, без остановки. Я хотела, чтобы он знал все.

— Я рассказала ей о тебе. И она помогла мне. Мы разыскали того грибника. Было сложно, но мы сделали это, и он подтвердил, представляешь? Мы притащили его к отцу, и он повторил ему рассказ. Сказал, что ты сначала пистолет на него наставил, а потом и денег дал… Папа был в шоке. Он всех нас выгнал и закрылся в своем кабинете. Всю ночь он не открывал нам, а наутро позвал меня. Мы разговаривали с ним долго. Разговор был сложным. Отец все понял, он согласился помочь тебе, но сказал, что Араба он посадит. Прости, что не поверила тебе, Паш. Но теперь ты здесь, ты со мной…

Он кривится. Я пытаюсь поцеловать его, но Паша отстраняется.

— Сонь, не нужно было. Все зря… — он отворачивается, словно ищет кого-то.

— Но почему?

Паша возвращает ко мне взгляд. И теперь в нем нет и капли тепла. Он собран, он холоден.

— Я повязан по самые уши с отцом Араба. Он связан с криминалом и не простит мне, если я не выполню свое обещание. Я должен был сесть. Зря вы посадили Араба, зря затеяли все это. Сейчас начнётся страшная война… Соня, тебе лучше держаться от меня подальше, — он вдруг оттолкнул меня.

— Что? Ты в своем уме, Паша? — я посмотрела на него зло. Попыталась приблизиться, но он выставил вперед ладонь.

— Уходи. Не надо, — покачал головой, обжигая меня холодом своих глаз. — Ты не представляешь, какую волну вы запустили. Тебе нужно быть как можно дальше от меня. Потому что они никого не пожалеют. Слышишь? Садись в машину! — он схватил меня за запястье, попытавшись потянуть к автомобилю Марка.

— Нет! — закричала сквозь слезы, отдернула свою ладонь.

— Я сказал, садись и уезжай! — прорычал гневно.

— Не сяду! — и я злилась.

Он снова схватил меня за руку. Больно.

— Марк! Увези ее, быстро! — он кричал так громко, что у меня глохли уши. Но я оттолкнула его снова. Паша пытался схватить меня, но я стала нещадно отбиваться. Я молотила его ладонями в грудь, я плакала и кричала на него. Видимо, мое поведение повергло его в шок, потому что он на какое-то время застыл, удивленно глядя на меня.

— Я не уйду от тебя, понял?! Не уйду! Не смей меня отталкивать, Монтана! — я схватила его за ворот и все это в лицо прорычала. Клянусь, если бы он что-то еще возразил, я бы влепила ему пощечину.

— Я люблю тебя, и мне все равно, что там за война. Я с тобой. Нравится тебе это или нет.

Он молчал. В этот момент его глаза горели огнем. А потом он вдруг обнял меня за плечи и так крепко прижал к себе, что стало больно. Так мы и стояли — запыхавшиеся, уставшие, из последних сил прижимающиеся друг к другу. Он и я. Мы связаны навечно. И теперь только вместе и навсегда. Что бы ни случилось. И даже мой отец не в силах меня разлучить с ним. Папа спас его от тюрьмы, но он был против того, чтобы я была с Пашей. Это был другой разговор, более поздний и болезненный. И в нем мы так и не пришли к согласию. Я впервые в жизни шла против его мнения. Но я была уверена в своем выборе, как никогда раньше.

— Монтана! — раздался из-за спины голос Лапина. Паша посмотрел на мужчину, продолжая крепко прижимать меня к себе.

— Твой отец здесь.

Голос Лапина едва не вибрировал от напряжения.

— Что?! Как здесь?!

Мужчина опустил взгляд в пол.

— Паш, его машина…

— Говори… — прорычал Монтана.

В ожидании ответа мужчины у меня кровь в венах застыла. Только не это…

— Он ехал из аэропорта. Его обстреляли на перекрестке… Паш, он мертв…

Его пальцы так сильно впились в мои предплечья, что брызнули слезы. Он стоял и смотрел на Лапина, не двигаясь.

— Паш, мне больно, — я расплакалась. Он словно опомнился, посмотрел на меня безумным взглядом, а потом на свои руки глаза опустил и разжал пальцы.

— Где? — только и спросил у мужчины. — Где, бл*дь?!

— На Вересаевской.

Паша схватился на голову. Он поднял глаза к небу и так громко закричал. Я спрятала лицо в ладонях, мне было так страшно, так больно за него. Я не знаю, сколько он так кричал. Секунды сложились в минуты, минуты в часы. Они пытались подойти к нему, чтобы успокоить. Но все просто боялись.

Он замолчал, только когда охрип. Когда Паша позволил приблизиться к себе, его глаза были полны слез.

— Ключи.

Он протянул руку к Лапину. Тот, нахмурившись, вытащил из кармана связку и бросил ее Монтане. Паша сорвался в сторону припаркованной у здания машины. Я хотела остановить его или поехать с ним. Все, что угодно, только не оставлять его одного, в таком состоянии. За несколько метров до автомобиля он пикнул сигнализацией, и тут же раздался взрыв. Он был таким громким, таким оглушительным. Все тело вдруг стало немым. Я упала на землю, что-то тяжелое придавило меня сверху. Только когда постаралась выкарабкаться и встать, я поняла, что это Лапин.

Превозмогая боль, я подняла голову и посмотрела на машину. Она пылала, словно огромный костер из дров. В нескольких метрах от нее совершенно неподвижно лежал Монтана.

— Паша! — закричала с ужасом. Я снова попыталась встать. Мне нужно было к нему! Как можно быстрей!