Глава 27

Это был сложный день. Я не отходила от него ни на шаг. Рано утром Паша ушел из больницы, как бы я не уговаривала, он не стал оставаться.

Сегодня день похорон. Монтана хотел хоть немного подготовиться морально, но разве это возможно?

Папа отвез нас домой. Мама едва сдерживала слезы. Родители большие молодцы, они буквально окружили заботой Пашу. Вернее, мама, отец по большей части молчал. Он не знает, как вести себя в подобных ситуациях.

После того как Монтана искупался и переоделся в новую, купленную мамой одежду, мы поехали в больницу, где находился его отец. В специально отведенном зале должно было состояться прощание.

Отец одолжил нам свою машину. Всю дорогу я сжимала ладонь Монтане, я не хотела даже на секундочку оставлять его одного. Паша должен был знать — я рядом в любой беде. И теперь это будет всегда.

Когда мы приехали на место, там уж были ребята. Все свои. Марк, Марина, несколько друзей Марка и Монтаны, Лапин. Он приехал с женой.

На Паше не было лица. Смотреть на него, на такого потерянного и сломленного — все равно что рвать себе душу. Слезы текли не переставая, я пыталась концентрироваться на чем угодно — на цветах, которые несла в руке, на мраморной двухцветной плитке пола, только бы не разрыдаться. Мне почему-то казалось, если заплачу, ему еще хуже будет. Я должна была быть сильной. Достойной его. Я хотела быть такой.

Когда мы вошли в зал и Лапин обменялся парой фраз с работником организации, тот вышел за дверь и через несколько минут к нам выкатили гроб. Несколько мнут все стояли, словно боялись подходить. Будто сейчас еще у каждого была надежда, что это ошибка, что там не он, не отец Паши. Я видела как напряжены его скулы, видела как дергались мышцы его лица, как глаза наполнялись краснотой и влагой. По Пашиной щеке скользнула одинокая слеза. Он взял меня за руку и посмотрел мне в глаза. Паша не сказал ни слова, но я и так поняла, что у него в душе. Он боится. Маленький мальчик, сын боялся посмотреть на погибшего отца. Он боялся остаться сиротой, боялся потерять веру.

Я сжала его ладонь и кивнула, дав понять, что я с ним. И мы пошли. Неспешно, осторожно ступая по плиточному полю словно по минному, мы направлялись к нему. Пашины руки были ледяными, а его взгляд ни на секунду не отпускал человека в гробу.

Когда мы наконец приблизились, я положила на специальный выступ цветы. Паша все стоял неподвижно.

— Подойди, — шепнула ему. Он вздрогнул и обернулся. Посмотрел на меня как-то странно.

— Подойди, тебе нужно проститься с ним.

Паша кивнул. Он наконец-то подошел к отцу, а я осталась на месте. Мне хотелось оставить их ненадолго одних. Паше было что сказать папе.

Но уже спустя полминуты Монтана отвернулся от него и решительно подошел ко мне. Паша взял меня за руку, так крепко, что стало больно и уверенным шагом направился к выходу.

Я не понимала, что творится. Почему он так поступает? Разве можно вот так, убегать, даже не попрощавшись толком? Монтана остановился только на улице. Он подошел к водителю Лапина, стоящему у его джипа.

— Есть закурить? — спросил у мужчины. Тот кивнул и протянул ему сигарету. Паша закурил. Он сделал несколько коротких, нервных затяжек, а потом бросил в сторону сигарету.

— Паш… — позвала его, совершенно ничего не понимая.

Он обернулся. Подошел ко мне и сгреб в объятия. Стиснул так сильно, что я едва могла повернуться. Он держал меня в руках, уткнувшись носом мне в шею. И я позволяла ему делать это сколько нужно. А когда Монтана отстранился, в его глазах больше не было потерянности и страха. Он словно только что узнал что-то кардинальное изменившее его жизнь.

— Мы летим в Америку.

Паша схватил меня за руку и потащил куда-то по дороге.

— Когда? — только и спросила я.

Он остановился и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Сейчас.

***

Сколько я уже выкурил? Пачки две не меньше. Давно уже так не нервничал, давно не было столько всего на кону. По венам тек адреналин, заставляя мысли бежать еще быстрей.

Я смотрел на этот чертов телефон с такой надеждой, словно это ствол или калаш, и от него зависит моя жизнь. Понадобится всего только две пули. Два раза по девять грамм свинца, да в головы ублюдков, решивших, будто они имеют какое-то право трогать моих детей.

Во мне до сих пор горело адское пламя. Я должен быть там лично! Должен сам приговорить к смерти ублюдочных мразей, покусившихся на мою дочь! Я должен приравнять каждую секунду ее страданий к году их жизни и мучить их, бл*ять, вечно. В моей голове столько изощренных пыток для них, столько боли. И если бы не Овсянка, хер бы я смог в руках себя сдержать. Одна надежда на Мишу, на то, что не даст им сдохнуть легко.

Клянусь, сделал бы все своими рукам, с большим удовольствием. Если бы не все то, во что вляпался Паша, если бы не Ника, и не Линда. Синица же никогда не простит… Вернуться в Россию — значило бы для меня подписать приговор. Я не боялся его, но не моя семья.

Посмотрел на надпись, выгравированную на статуэтке орла, подаренного мне женой на прошлую годовщину свадьбы.

— Семья и близкие не делают тебя слабым. Они — твоя сила и ответственность.

Я не мог позволить себе той мести, какой хотел. Я хотел спасти сына и сделать так, чтобы больше ни одна мразь, обидевшая мою дочь не смогла ходить по этой земле.

Наконец — то раздался звонок телефона. Подскочил и принял вызов.

— Встречай гостей, папаша, — раздался в трубке голос Миши. Я прикрыл глаза, выдохнув.

***

Аэропорт.

Я всматривался в лица проходящих мимо так напряженно, что в какой-то момент они стали похожими друг на друга. Посмотрел на часы. Уже полдень, они должны были прилететь полчаса назад.

Зазвонил телефон. Синица. Ждет на обед, я сказал ей, что вечером возвращается сын с невестой. Теперь щебечет, готовя праздничный стол.

Вспомнил о событиях двух недельной давности. Какой ад проходил, когда Ника вывернула мне всю правду. И то, упертая, молчала, пока к стенке ее не припер. А когда рассказала, я думал с ума сойду от затопившего гнева. Помню то чувство, как он захлестывал меня, как с головой накрывал, ни секунды, ни минуты передышки. Только благодаря Мише удалось все сделать грамотно. Если бы не он, сорвался бы, и сейчас кормил бы червей на самом деле.

Синица ничего не знает. Верит рассказу Ники, будто дочка на самом деле упала с лестницы по неосторожности. И слава богу, что в жене осталась та наивность.

— Не спи, замёрзнешь, — раздалось над ухом. Обернулся и посмотрел в глаза друга. Пожал ему руку.

— Идем.

Больше ни словом не обмолвились. Вышли на улицу. Только когда сели в машину, Миша заговорил.

— Паша будет здесь через полчаса. Ты все сам расскажешь?

— Да, он должен быть в курсе всего, чтобы Синица не догадалась.

Миша кивнул.

— Я так понимаю, все прошло хорошо?

— Лучше не придумаешь, — ухмыльнулся Овсянка. — Наш любимый прием сработал. Все поверили в твою смерть, там все каналы трубили. Снайпера быстро устранил. Так что эти два ублюдка поверили и расслабили булки.

Он протянул мне телефон. На экране было фото. На нем труп в белом костюме, залапанном кровью, он лежал на полу, а в голове зияла дыра. Пролистал его. На втором фото еще один давний знакомый. Помню, еще по молодости, я забрал у него пару предприятий после того как тот пытался произвести переворот и свергнуть меня. Никто тогда не пошел с войной, а он остался ни с чем. Потом подался в политику.

— Они узнали о тебе от Ники. Как я понял, она сболтнула сыну этого пид*ра про то, кто ее отец. Вот и решили быстренько справиться с тобой. Они же вроде как шишками большими стали…

— Пусть их теперь черти дерут, шишки, бл*ть, — процедил сквозь зубы. — А с исполнителями что?

Миша посмотрел на меня.

— Исполнителей уже твой сын приговорил. Два сдохли, один в больничке, с обрезанным хреном. Ходячий овощ.5ebdbc

Стиснул кулаки. Не хотел я, чтобы Паша шел этим путем. Но, бл*ть, в жизни всегда так выходит, что не получается быть правильным до конца. То ли у фамилии нашей судьба такая… Жизнь постоянно вынуждает нас давать отпор.

— Что с Тагиром?

— Тагир сидит, как и сын его. Вся его группировка разбита. Кто в бегах, кто в тюрьме. Так что на похоронах было все спокойно. Им ничего не грозило.

***

Я заметил его сразу. Дверь здания открылась и он вышел на улицу. Позади за руку с ним шла небольшого роста, тоненькая брюнетка.

Застыл на месте, когда увидел их. И такое странное, волнительное чувство пронзило. Он словно повзрослел. Улетал отсюда мальчиком, а вернулся мужчиной. То, каким напряженным был его взгляд, как крепко он держал ее за руку, словно защищал собой, закрывал от враждебного мира заставляло мое сердце кричать от восторга.

Впервые за последнее время в моей груди возникло что-то еще кроме боли. Я смотрел на них, а перед глазами были мы с Синицей. Молодые, влюблённые. Гера еще спецназовских времен, и Синица — чистая и добрая девочка.

Пашина девушка так похожа на Есению. Такая же хрупкая, но с твердым взглядом. Она смотрела на моего сына с любовью, она шла за ним уверенно в неизвестное будущее — я уже любил ее. И мог с уверенностью сказать, Паша нашел свою женщину. Я был горд сыном.

Он заметил меня. Сначала его взгляд ненароком скользнул, а потом вернулся. Он что-то сказал ей и, покрепче перехватив ее руку, пошел ко мне.

Я смотрел на него, на его гематомы на лице и мне было не по себе за свой просчет. То, чего мы не додумали — покушение на него. Эти мрази хотели разом истребить мою семью, до кого смогли дотянуться. Рука девушки была в гипсе, и ей досталось.

— Ты в порядке? — сорвался с губ шепот. Я не знал с чего начать, не знал, что сказать. Я был так виноват перед ним.

Паша нахмурился.

— Я подвел тебя, прости.

Я протяну ему руку. Паша вложил свою и я резко притянул к себе сына. Не знаю сколько мы стоял так.

— Ты справился на отлично, сын. Это я подвел.

По его лицу текли слезы.

— В который раз мне хоронить тебя пришлось?

— Как ты понял?

Паша улыбнулся.

— Мой отец никогда не снимет обручалку. Даже если бы ее сперли в морге, след от кольца остался бы навечно. — ткнул на руку. — А гримеры молодцы, лицо — идентичное.

Бедный мой сын. Сколько пережить пришлось. И врагу не пожелаешь столько боли.

Я посмотрел ему за спину. Девушка была белее мела.

— Познакомишь нас? — улыбнулся.

Паша обернулся. Обнял ее, притянув к себе.

— Знакомься, Сонь, это мой отец, Герман Греховский.

Она перевела удивленный взгляд с меня на него.

— О..очень приятно, можете звать меня Морковкой, — произнесла, протянув мне ладонь. Я сжал ее, прислонил к губам на мгновение.

- Ну, так папа зовет, я подумала, что и вы захотите….

Я улыбнулся. Именно в этот момент, глядя в ее чистые глаза я понял, что и мое сердце уже с этой девочкой.

— Я буду звать тебя дочкой.