Глава 12

Марина

— звучит в голове.

Неожиданно сон прерывается. Мой взгляд проясняется, только не сразу. Сперва вижу муть. Затем комнату. Это отель. Я в отеле! Ну, значит, всё номр.

На стуле висит моё платье с пайетками. Это оно! Это точно оно. Рядом с ним висят трусики. Это значит, что я без трусов?

Веду рукой вниз, под одеяло, где моё тело пока неподвижно лежит. Без трусов! Точно. Я голая. Нет ни лифона, ни трусиков. Только колье и браслет.

Так, спокойно. Вчера много пили. Затем танцевали. Чей день рождения был? Данилы. Он нас кормил и поил. Помню, что Алла ему подарила какую-то дичь. Статуэтку кошачью. Типа, это символ чего-то там. Нинка тут же подхватила и провела всем лекцию по поводу значения кошек в Египте. Сама Нинка подарила ему жука-скоробея. Говорит, накупила магнитов. Всё равно девать некуда! Ну, а я? Ну, а я ничего! Я подарила ему себя в бурном танце. Я танцевала с ним медленный. Помню, как лапал меня…

А вот что было дальше, я помню достаточно смутно. Помню, Валерка ушёл со своей престарелой чувихой. Я так обозлилась! С трудом удержалась, чтобы не броситься следом и не вцепиться ей в волосы. Нашла себе парня, блин! Бестия старая. Наверное, уже не боится залететь, так как климакс в самом разгаре. И пёхает Варик её без резинки. Фу, дичь!

Ну, так вот… А вот что было после. Я выпила. Плакала. Помню, что Нинка с Серёгой ушли. Все ушли. Была куча людей, уже малознакомых. Знакомым из всех был Данил. Он меня утешал. Убеждал, что я очень красивая. Говорил, что мой бывший — дурак и мудло, раз меня потерял.

Всё понятно, короче. Я сплю в своём номере… Только есть одно «но»! Этот номер не мой. У меня справа окна, балкон. У меня слева зеркало. Здесь же всё наоборот. Как будто попала в зазеркалье. Алиса, блин! В стране чудес.

Позади раздаётся храпение. Что?!

Ну, допустим, Валера прозрел и вернулся за мной. И отбил меня у Данила. Конечно, в реале Данила ему навалял. Ну, а я разнимала их, пьяная. Мозг заблокировал это, как стрессовый фактор. Потому и не помню совсем.

Потом мы, естественно, пошли к Кацубееву в номер. Ведь он пострадал! У него синяки. Ну, а там помирились. Точнее, тут. Это очень похоже на правду.

— Хр-р-р-р-р! — раздаётся позади.

Очень странно всё это. Валерка почти не храпел. Так, самую малость. Ну, с другой стороны, мы давно с ним не виделись. Может быть, он изменился не в лучшую сторону. Приобрёл пару вредных привычек. Вот, храп, например…

— Хр-р-р-р-р-р! — звучит позади ещё громче.

Я решаю, пора обернуться.

Чуть подавшись назад, вижу руку. Но чью? У Валерки на этом запястье тату. А у этого нету. У Валерки рука не такая! Совсем не такая… большая, как эта.

— Хр-р-р! — звучит обрывисто.

Я разворачиваюсь медленно, молясь про себя, чтобы мне всё это снилось. Сон проклятый, кончайся уже! Сколько можно меня донимать.

Огромной, медвежьей тушей позади меня примостился… Данил. Ещё не дойдя взглядом до лица, я уже понимаю, что это он. Грудь до фига волосатая! Валерка свою вечно брил. И цепура на шее такая, с крестом. Данила сказал, что он — верующий.

«Блядь, блядь, блядь», — повторяю я про себя. Это не бред! Это именно блядь. Это ёбань какая-то!

Взгляд мой скользит до лица.

— С добрым утром, принцесса, — улыбон у него, как у кота из всё той же Алисы, широкий и самодовольный.

— Ты… Ты что тут делаешь? — шепчу ошарашено.

— Ну, в целом, сплю, — отвечает Данил.

Я отползаю на край, прикрываясь одеялом:

— А я… Я… Это что… Между нами… Это как?

У меня недостаточно слов, чтобы описать всё то, что меня сейчас мучает. Возможно, я просто уснула здесь. Это могло сойти за правду, будь я в одежде. Но голой уснуть, без последствий… Если только Данила тоже был пьян и у него не встал, к примеру.

— Между нами любовь! — напевает он слова незнакомой мне песни.

— Ты… Заткнись сейчас же! — у меня на глаза наворачиваются слёзы. К тому же башка вот-вот лопнет от боли. А он издевается. Гад!

— Ну, чего ты, принцесска? Похмелье? Сейчас я тебя подлечу, — говорит, подползая ко мне. Принимаясь под одеялом меня лапать за голую задницу.

— Убери свои грязные лапы! — кричу на него.

— О! — оскорбляется он, — А ночью ты по-другому пела.

— И что же я… пела? — презрительно фыркаю.

Данил начинает меня парадировать:

— Ах, Даня, я ваша на веки! Лобзай же меня, лобзай!

Я уже не смеюсь, я рыдаю.

— Ну, чего ты, Марин? Было круто! Ведь всё ж хорошо?

— Хорошо?! Хорошо?! — я встаю, заслоняясь от взоров Данила, отельным одеялом. И пытаюсь подняться с постели. Отчего одеяло сползает с него. И он остаётся весь голый. Весь! В том числе ниже пояса.

Мой взгляд упирается в член. Тот стоит.

— Ну, да, — сокрушается он, — Утренний стоямбус! Несмотря на похмелье. Когда рядом дева такая, то грех дулом щёлкать, ага.

— Фу, какой же ты мерзкий, — шепчу себе под нос, — И как я могла? Как я только могла?

— Рассказать тебе, как? — предлагает Данила. И голос его каменеет в желании меня наказать.

«Наказал уже, хватит», — встаю. Наплевав на свою наготу, начинаю натягивать трусики.

Данила, улёгшись на боку, наблюдает за мной:

— Так вот ты какой, цветочек аленький?

— Заткнись, а иначе…, - грожу ему лифчиком.

— Чё? Удушишь меня им? Давай, — расставляет он руки, ложится навзничь, — Боюсь, ой боюсь!

— Замолчи! — я кричу.

Натянув как зря платье, бросаю ему:

— И учти, если кому-то расскажешь про этот позор, я скажу всем, что член у тебя размером с пипетку!

Данил опускает глаза и глядит на свой член. Тот, конечно, совсем не пипеточный, нет! Очень даже внушительный с виду. И он был во мне? Я надеюсь, с резинкой…

Но спрашивать о таком сейчас у меня просто нет ни сил, ни желания. Поскорее уйти от него в свой номер. Скорее закрыться там изнутри. Выпить таблетку, помыться и лечь. И забыть это всё, как ужасное нечто.

— Марин, — садится он, — Ты прости. Я чего-то не понял, видать? Я решил, ты не против. Я если бы знал, что ты против, то я бы не стал.

— Я была пьяная! — кричу на него.

— Ну, я тоже, — пожимает плечами Данил.

Из глаз льются слёзы. И я не пытаюсь сдержать их. Данил поднимается:

— Мося! Принцесска моя. Ну, чего ты? Обиделась что ли?

Я выставляю ладони:

— Стой, где стоишь! Не приближайся ко мне, слышишь?

— Стою! Я стою! Вот, весь стою, как видишь, — он снова кивает на свой твёрдый орган.

Тот и правда стоит, словно каменный. И меня вновь воротит. И слёзы текут с ещё большим азартом.

— Ненавижу тебя, ненавижу себя. Будь проклят тот день, когда мы познакомились, слышишь?

Беру свою сумочку. Та, слава богу, на месте! И убегаю скорее. К себе. Со всех ног.

Валера

Я не видел Маринку с утра. Ни Данила, ни Серого. Нины тоже не было. На завтраке были только мы с Аллой. Ну, в смысле, были и другие постояльцы отеля. Но из знакомых мне, только мы.

Я надумал сходить к ней. Уточнить, всё ли в порядке. После завтрака я стуканул. Но никто не открыл. Я напрягся. Ушёл на террасу. На пляж не поехал. Сказал Алле, что буду работать. Осталось к Даниле пойти и узнать, что она у него…

В этот миг, пока я размышляю, как быть, мне на смартфон прилетает послание. Фото. Я вижу мелкий квадратик в шторке уведомлений. И надпись «Данил» повествует о том, кто его отослал.

Наверное, что-то со вчерашнего праздника? Только мне эти фото до лапочки! Я не хочу их смотреть.

Однако же там не вчерашнее действо. Там Трепыхаева. Спит.

Я вылупляюсь на фото, где Маринка, с открытым ртом и слюнкой, текущей из складочки губ, мирно спит на подушке. А рядом с ней примостился Данил. Он не спит. Смотрит в камеру. Жестом, большой палец вверх, демонстрирует, как он доволен. Его физиономия не поместилась в кадр, только частично. А вот Маринкина вся, целиком. Вижу шрамик на левой щеке. Вижу родинку сбоку, у левого ушка. Вижу ушко с серёжкой и прядку, прилипшую к влажному лбу…

«Дело сделано, бро! Ты мне должен», — написано дальше. Я медленно, словно в замедленной съёмке, кладу телефон на столешницу. Кофе в стакане осталось на пару глотков. У меня из груди вырывается стон. Долгий, тягостный. Я веду по столу и стаканчик, а вместе с ним и смартфон, приземляются на пол. Стакан разбивается. Смартфон получает заметную трещину в новом стекле.

Я же прячу лицо в ладонях. И не знаю как выразить то, что царит на душе.

— С-с-сука, ёпта! Вонючая сука! Ты просто грязная мразь! Ты дала ему! Зачем ты это сделала? — непрерывно шепчу.

Официант, подошедший ко мне, уточняет:

— Ар ю окей, мистер?

— Да пошёл ты! — кричу на него, что мне совершенно не свойственно.

На террасе почти никого в этот час. Часть людей у бассейна. Остальные уехали к морю. Если он там… Если они сейчас там, я убью их обоих! Убью на хрен, не задумываясь. И, может, тогда полегчает? Хотя бы чуть-чуть…

У себя на этаже, перед тем, как ринуться в бой, я секунду стою и прислушиваюсь. Словно надеюсь услышать здесь звуки их ебли! Но в коридоре тихо. И только какой-то невнятный изъян в тишине вынуждает прислушаться.

Что это? Как будто плачет кто-то. И шмыгает носом. Ребёнок? А может… Маринка? Вдруг этот гад отымел её силой, а обставил всё так, чтобы денег срубить?

Я мечусь по этажу. Пытаюсь понять, откуда доносится плач. Нахожу. Удивляюсь. В уголке сидит Нина. Поджав колени к груди, под цветком, так похожим на пальму. Такая несчастная, словно ребёнок. Сидит и трясётся от плача. Хотя вроде слёз уже нет.

— Ты чего? — я сажусь рядом с ней на диванчик, — Эй, Нин, ты чего?

Она, очнувшись при виде меня, вытирает глаза:

— А, Валера?

— Нин, тебя кто-то обидел? — пытаюсь понять.

Её бьёт озноб, судорожные всхлипы ещё рвутся из груди. Такое чувство, что она очень долго рыдала. Именно рыдала, так как нос и губы опухли. А глаза так вообще…

— Нин, что случилось? Расскажешь? — шепчу я тихо, словно боюсь напугать.

Она машет головой, что означает отказ. Ну, и ладно!

— Давай я провожу тебя в номер? — предлагаю, не зная, что делать.

Она кивает в ответ:

— Хорошо.

Мы идём, я держу её локоть. Ощущая, как Нина дрожит. Эта дрожь передаётся и мне! Она даже не может вставить ключ в замочную скважину. Так что я сам открываю. Впускаю её. Сам вхожу.

Нина садится на стул возле зеркала, словно не видит меня. Наливаю воды ей в стаканчик.

— Нин, на, глотни, — опускаюсь на корточки.

— Он назвал некрасивой. Сказал мне, что я никому не нужна, — шепчет тихо.

— Кто? Кто сказал? — допытываюсь я.

— Серёжа, — бросает.

— Он что… Он пытался тебя изнасиловать, Нин? — я трясу её плечи.

Она отрицательно машет:

— Нет, нет. Я сама… Я сама его спровоцировала, а после отвергла. А он… Он же просто обиделся. Он же хотел…

— Нин, посмотри на меня. Что он сделал с тобой?

Нина смотрит, и дрожь пробегает по телу:

— Это сделал не он, это сделал другой.

Я смотрю на неё испытующе:

— Кто? Нин, скажи мне!

Вместо того, чтобы мне рассказать, она плачет. И слёзы текут и текут. Я беру её на руки, осторожно кладу на постель.

— Не уходи, пожалуйста, — просит она, — Мне так страшно.

Я не знаю зачем, но ложусь рядом с ней. От неё пахнет чем-то таким, настоящим, взаправдашним. Нет, не духами! Не мылом. А чем-то живым.

Когда её плач прекращается, то голос кажется хриплым:

— Мне было… Неважно! Когда это случилось… Ко мне приставал старший брат.

— Твой родной? — сказать, что я ошарашен — значит, не сказать ничего.

— Нет, он был сводный, — произносит она отстранённо, как будто не мне, — Всё начиналось с того, что он стал ходить передо мною голым. А потом как-то раз, он засунул мне палец туда и сказал, что я больше не девочка.

— Боже, — шепчу, — Ты молчала об этом?

— А что я могла им сказать? Папе с мамой.

Она перестала дрожать. Только взгляд устремлён в неизвестность:

— Я боялась, стыдилась. Потом он уехал учиться. Я думала, это пройдёт. Не прошло.

— Ты о чём? — вопрошаю.

— Страх близости, — шепчет она, — Я боюсь быть с мужчиной один на один.

— Но сейчас ты со мной, — говорю, — Мы вдвоём. Ты меня не боишься?

Нина чуть усмехается, шепчет:

— Тебя не боюсь.

Наши руки сплетаются там, на постели, внизу. Так незаметно и как-то естественно. Губы мои прикасаются к ней. А она отвечает. И соль её слёз у меня на губах…

— Я ещё никогда…, - прерывает она поцелуй.

Я, сглотнув говорю:

— Хочешь, я стану первым?

В этот миг, в этот чёртов пробел в моей жизни меняется что-то. Меняется окончательно и безоговорочно! И я не могу понять, что. Просто я ощущаю, как будто я шёл к этому всю свою жизнь. Как будто вся жизнь до того была просто дорогой сюда, к этой девочке, женщине.

«Моей женщине», — думаю я. Маски сорваны. Наши одежды лежат на полу. А она подо мной.

— Будет больно, — шепчу, разводя её ноги.

Соски её маленьких, нежных грудей уязвимо торчат. Я целую её.

— Потерплю, — шепчет Нина.

И когда я вхожу, ощущение, будто я тоже был девственник. Её боль в этот миг — моя боль! Её стон — это мой стон. И руки и губы, дыхания наши сплетаются.

— Боже, да, — стонет Нина, а слёзы текут. Я ловлю их губами и пальцами…

А потом мы лежим. Ошалелые, пьяные. Словно вкусившие плод, Адам и Ева. И такие же голые оба.

Нина опять надевает очки. Я снял их перед тем, как начать соблазнять её.

— У тебя наверное, есть девушка там, дома, — говорит она с горечью.

Я улыбаюсь:

— Моя девушка — ты.

— Я? — удивлённо глядит на меня.

— Ты такая красивая, — я убираю её рыжеватую прядь от лица. И веду пальцем вниз по веснушкам.

— Ты всё врёшь, — шепчет Нина, — Я обыкновенная.

Я поражённо машу головой. Отчего-то до этого я и не знал, что её красота изнутри. Когда мы плавали с маской, когда сидели с ней рядом на пляже. Когда говорил с ней, смотрел на неё… Почему я не видел? Не видел. Был слеп.

— Ты такая красивая, — повторяю, лаская губами её обнажённую шею.

А Нина вздыхает, смеётся, стесняется. И прижимает меня к своей голой груди.