Глава 24 · Опасный арестант

Всю дорогу мы ехали молча. Наконец, машина пересекла подъемный мост и въехала на территорию Остроженской крепости. Остановилась у забора, и дверь распахнулась:

— На выход, Михаил Владимирович, — произнёс Круглов и я покинул авто, оказавшись в острожном дворе.

Крепость имела четыре невысоких, трехэтажных бастиона, на каждом из которых красовалась буква, обозначающая блок. В центре же была площадь, на которой была установлена наблюдательная вышка и небольшая часовня.

— Нам туда.

Круглов указал на бастион, на красном кирпиче которого была нарисована большая буква «А».

— Хорошо.

Мы направились к нужному зданию, и по дороге антимаг начал вводить меня в курс дела:

— К сожалению, первый допрос будет только завтра. Так что сегодня, вам придется самому искать развлечения на новом месте. Увы, мастер Морозов, таковы правила.

Он развел руками, словно сожалея. Я только кивнул.

Мы прошли по дорожке, и уже подходили к небольшому строению, которое стояло неподалеку от бастиона, как за толстой стеной послышалось множество голосов, которые что-то скандировали. И из всех слов я смог разобрать только «темному ведьмаку». и услышав это, мой сопровождащий усмехнулся:

— Вот она, Михаил Владимирович, народная слава.

Я хмыкнул. Очевидно, Никон уже был в курсе моего задержания, и использовал этот информационный повод в своих целях. Хитрый ход.

Мы вошли в небольшое помещение, где с меня сняли наручники, обыскали и под протокол забрали все личные вещи и выдали робу, которая оказалась мне почти впору. Одежда состояла из серой трикотажной футболки, синей крутки, и такого же цвета широких штанов.

Пока я переодевался, мой провожатый куда-то ушел. И на входе со скучающим видом топтался жандарм. Заметив меня, он выпрямился по стойке «смирно», и во все глаза уставился на меня.

— Идем? — с усмешкой уточнил я.

Тот кивнул:

— Да, конечно, мастер Морозов.

Мы вышли из здания и направились к бастиону для задержанных.

Всю дорогу, парень то и дело косился на меня, а когда мы подошли к квадратному зданию, не выдержал и уточнил:

— Это же вы перебили упырей у Бергардовки?

Я кивнул:

— Именно.

Парень замялся, а затем произнес:

— Спасибо вам, мастер. У меня в той деревне мамка с папкой живут. Вы их спасли.

— Работа у нас такая, — улыбнулся я, заметив, что жандарму явно неловко меня конвоировать и риободрил его. — Не переживай. Такая уж у тебя работа.

— Не понимаю, за что вас задержали, — произнёс парень. — Мало ли что там померещилось этой…

— Лошадчак? — уточнил я, и жандарм кивнул:

— Это же она сделала то разоблачение, как вы убили в Лукоморье Воронцова.

Значит, Круглову даже не пришлось придумывать причину, чтобы меня посадить. Интересно, что там насочиняла эта журналистка? Я подумал, что при случае все же надо плюнуть ей в лицо. Зря я тогда не оставил ее пьяную на крыше замерзать стылой ночью. Но вздохнул, понимая, что не смог бы поступиит иначе.

Жандарм распахнул дверь, пропуская меня в бастион. И мы оказались в тамбуре. Далее нам преграждала путь железная решетка. А дверь за спиной закрылась. Конвоир кивнул дежурному, который сидел на вахте и читал газету:

— Задержанный Морозов, — сообщил парень.

Тот вздохнул, отложил периодику, включил компьютер и принялся оформлять меня в журнале учета. Это заняло еще десять минут. После чего жандарм нажал на кнопку, и мы прошли в коридор, по обе стороны которого тянулись железные двери с номерами камер. Время от времени, в коридорах встречались посты, на которых дежурило по двое жандармов.

Конвоир провел меня на второй этаж, остановился у камеры с нужной цифрой и попросил:

— Встаньте лицом к стене, Михаил Владимирович.

Я послушно исполнил просьбу и, как положено, заложил руки за спину. А жандарм загремел ключами, отпирая комнату. Наконец, дверь заскрипела, и конвоир скомандовал:

— Входите.

Я отлип от стены и вошел в камеру. И дверь за моей спиной тут же захлопнулась. Я же осмотрелся.

Небольшая тёплая комната освещалась висевшей под потолком тусклой лампочкой. А в стене напротив входа, высоко было прорубленое небольшое окошко. Дотянуться до него не получилось бы никак. Но можно было рассмотреть клочок неба и бегущие по нему облака.

Обстановка в камере была простой. Кровать у стены, рядом с ней стоял стол. А у входа висел умывальник и расположился отгороженный санузел.

— Удобно, — оценил я, запоздало подумав, что, наверное, это бастион для высокорожденных. А камеры простолюдинов выглядят иначе.

Я прошел к кровати, скинул обувь и улегся на матрас, думая, как за сутки добраться до Воронцова.

Впрочем, долго думать мне не пришлось. Спустя какое-то время, за дверями камеры послышались шаги. Затем кто-то остановился напротив камеры, загремел железными ключами, а затем послышался грозный оклик:

— Встать!

Я поспешно вскочил с кровати, вытянулся по стойке «смирно».

Дверь открылась, и в помещение вошел человек, который катил перед собой тележку. Лицо конвоира скрывала надвинутая на глаза фуражка.

— Ужин, мастер Морозов, — хрипло произнес он, подкатил дребезжащую тележку к столу, и поставил на столешницу тарелку. Рядом тут же оказалась металлическая кружка с чаем.

— Спасибо.

— Ешьте осторожнее, сегодня вам блюдо от шефа, — предупредил разносчик и положил рядом с едой томик какой-то книги.

— Чтобы скоротать вечер, — пояснил жандарм в ответ на мой удивленный взгляд. А затем развернулся и покатил тележку к выходу.

Дверь за гостем закрылась, и я сел на кровати. С интересом осмотрел книгу. Усмехнулся: на полях страниц стояли пометки, сделанные простым карандашом, сложив которые я смог прочитать послание:

«Ворон лежит в лазарете».

Старательно стерев бледные отметки, отложил книгу и задумчиво принялся ковыряться в тарелке с макаронами, щедро сдобренными обжаренным фаршем и луком.

Осталось решить, как попасть в лазарет? Можно попытаться симулировать приступ, но лекарь должен подтвердить, что я плох, и только потом меня на время поместят в нужное мне помещение. А можно…

Ложка звякнула обо что-то металлическое. И я осторожно поддел спрятанный в еде предмет. Вынул его, поднял, чтобы рассмотреть.

На дне ложки в тусклом свете блестел обломок лезвия. Видимо, это и был тот самый подарок от шефа. Намек, что делать с этой вещицей, я понял без слов. Спокойно доел макароны, отодвинул пустую тарелку и откинулся на кровать, считая шаги патрульного в коридоре.

Тяжелые подошвы стучали по бетону, приближаясь. Время от времени, человек останавливался, видимо заглядывая в камеру и проверяя, все ли в порядке с арестантом. И я крепко сжал в пальцах обломок лезвия. А затем решительно закатал рукав робы. И выдохнув, глубоко полоснул лезвием по коже. На бетонный пол закапало красное. И я почувствовал, как в глубине души, почуяв запах крови, поднимает голову мой миньон.

— Сидеть. Место, — мрачно приказал я.

Затем обмазал угол столика, который расположился у кровати и осторожно лег матрас. Так, чтобы рука свисала на пол и была видна в глазок. Конвоир остановился напротив моей двери, лязгнула задвижка, открывающая обзор. А через секунду, в коридоре послышался истошный крик:

— Лекаря в камеру! Попытка самоубийства!

Загремела связка, затем с лязгом заворочался в замке ключ. И дверь открылась, а в помещение ворвался жандарм:

— Что случилось, Михаил Владимирович? — крикнул он, и в голосе прозвучала тревога.

Подбежал ко мне, присел рядом с кроватью. Умело снял с пояса ремень и затянул повыше раны.

— Упал неудачно, — ответил я. — И зацепился за край стола. Вот и натекло.

Жандарм покосился на обломок лезвия, который валялся у кровати. Нахмурился и неожиданно сунул мое импровизированное оружие в карман. Потом взглянул на меня с осуждением, но промолчал.

В камеру ворвалась команда из нескольких дружинников и лекаря, молодого человека лет двадцати пяти, в белой робе Синода. И в руках этот лекарь держал сумку с рисунком крыльев.

Парень подбежал ко мне, присел рядом, отодвинув жандарма, открыл саквояж, и вынул оттуда бинт и флакон с каким-то снадобьем. Открыл пробку, и по комнате поплыл резкий запах. Лекарь быстро полил кусок бинта жидкостью и туго замотал рану.

Кожу обожгло, и я зашипел от боли. А лекарь встал, быстро осмотрел меня, и произнес, обращаясь к дружине:

— В лазарет его. Не мешкайте.

Парни закивали. Подхватили меня, и выволокли из камеры.

* * *

В комнате лазарета резко пахло какими-то травами и металлом. Странный железистый привкус от вдыхания воздуха оставался на языке. А еще, здесь было практически пусто. Только на одной кровати лежал связанный мужчина. Судя по прикрытым векам, он крепко спал.

Воронцова я узнал, но вынужден был признать, что заключение не пошло ему на пользу. И без того немолодой мужчина, казалось, постарел лет на двадцать. Кожа его посерела и обтянула углы челюсти, оставив несколько глубоких складок на лбу и вокруг рта. Нос из-за этого сделался острее, а уголки губ опустились. Кустистые брови нависали над глубоко запавшими глазами, прикрытыми бледными веками. Волосы были всклокочены и торчали в стороны, словно их давно не касались расческой.

— Везет нам сегодня, — едва слышно пробормотал лекарь. — В Остроженской крепости находятся два ведьмака. И оба оказались в лазарете. А все потому, что мой напарник пожелал мне удачной смены. Вот же гад. Встречу и обязательно двину ему за это в морду.

— Он вас так проклял? — вяло поинтересовался я.

— Именно. Нельзя лекарям такого желать. А ведь до утра еще много чего лихого может приключиться.

Я подумал, что парень оказался прав, но говорить об этом вслух не стал.

Меня провели к кровати, усадили на жесткий матрас. Лекарь еще раз осмотрел меня, и сделал знак жандармам. Один из них снял с пояса браслеты, которыми приковал мою руку к кровати.

— Вечером я проверю ваше состояние, — предупредил лекарь. А я с опаской покосился на соседа по палате:

— А что с мастером Воронцовым?

Лекарь остановился, обернулся:

— С Арсением Петровичем творятся странные дела. В него словно бес вселился. И это сказывается на его поведении. Такое бывает, когда человек надолго отрезан от силы.

Он как бы случайно покосился на мою перебинтованную руку, и я кивнул:

— Да. Бывает.

— В последнее время ему становилось все хуже, — продолжил лекарь и вновь посмотрел на Воронцова. — Мастер перестал осознавать, где находится. Забыл, кто наш император.

— Какой ужас, — протянул я сочувственно.

— А сегодня он спросил, что такое Синод, — парень осенил себя священным знаком. — И мы перевели в больничное крыло, всерьез опасаясь за его здоровье. Того и гляди Спасителя забудет.

— Избави нас всех судьба от такой участи, — я закатил глаза.

— Теперь решается вопрос об отправке мастера в дом скудоумия.

— Надеюсь, ему смогут там помочь, — кивнул я.

Лекарь и жандармы вышли из помещения. Я же откинулся на кровать.

Меня начало мутить. Голова кружилась, и я взглянул на бинты, которые напитались красным. И запоздало подумал, не перестарался ли я с глубиной раны. Впрочем, рядом с кроватью была установлена кнопка вызова лекаря. Если сделается совсем плохо — успею на нее надавить.

Я покосился на Воронцова. Тот лежал под покрывалом, и лишь мерно вздымающаяся грудная клетка давала понять, что ведьмак жив.

Значит, Воронцов, скорее всего, решил прикинуться больным, чтобы выйти из острога. Хитрый ход. Тем более, когда в крепости возникает помутнение от длительной блокировки силы. И скорее всего, Круглов про это узнал. Вот и причина того, что он поторопился с моей отправкой в острог. Придется его ха это поблагодарить отдельно.

Я взглянул на свою забинтованную руку, которая была прикована к кровати. Осталось дождаться вечернего обхода. И можно приступать к задуманному. На мгновенье мне стало не по себе оттого, что я так легко решился на подобное преступление. Но я заставил свою совесть замолчать и прикрыл глаза.

* * *

* * *

Проснувшись, я заметил, что за окном стемнело. Видимо, скоро лекарь придет проведать своих подопечных. Я осторожно сдвинул бинт, вскрыл край раны, которая стараниями лекаря начала стягиваться. И снова почувствовал, как зашевелился демон. Быстро произнес его имя. И миньон материализовался в палате.

— Приказывай, повелитель.

— Оставайся невидимым. И будь начеку. Защищай меня, если понадобится.

Демон кивнул и превратился в дымку, которая тоже истаяла.

Вечерний обход прошел через полчаса. Дверь открылась, в помещение вошел усталый лекарь. Подошел к моей кровати, аккуратно разбинтовал порезанную руку, осмотрел рану.

— И как вас так угораздило, — произнес он себе под нос.

— Случайно, — пространно ответил я, но лекарь лишь кивнул.

Затем сменил повязку и направился к Воронцову, который уже начал приходить в себя. Старик заворочался на кровати, мутным взглядом окинул склонившегося над ним лекаря. Усмехнулся, явив ряд белоснежных зубов, которые отчего-то показались акульими.

— Как вы себя чувствуете, мастер Воронцов? — уточнил лекарь.

— Плохо, — с трудом произнес Арсений. — Тяжело… здесь находиться.

— Вопрос о вашем переводе уже решается, — немного помедлив, ответил синодник.

— Мне бы хоть ненадолго глотнуть свежего воздуха да раскурить трубку, — горестно посетовал старик и вздохнул.

— Это будет решать комиссия, — лекарь бросил на меня оценивающий взгляд и уточнил, — Желаете, чтобы мы поставили между вами ширму?

— Не стоит утруждаться. Мне она ни к чему, — негромко ответил я.

Парень кивнул, затем он вышел из блока.

Воронцов же сразу же обернулся ко мне. Он сфокусировал взгляд и, наконец, смог меня узнать. И тут же преобразился. Глаза его загорелись удовольствием, губы растянулись в недоброй усмешке.

— А, это ты, Морозов. Бастард, которому повезло, — произнес опальный князь. — Спаситель услышал мои слова. И справедливость наконец-то восторжествовала.

— Спаситель… — повторил я. — Как же его угораздило услышать слова садиста и убийцы?

— Ты что-то путаешь, бастард, — прохрипел Воронцов. — Я всегда стоял на страже Империи. Служил ей верой и правдой. Как и мой сын, которого ты убил в Лукоморье.

— Не припомню, чтобы твой сын был с нами в Лукоморье, — ответил я. — Это смогут подтвердить все, кто бился там со мной плечом к плечу. Так что Лошадчак, твоя подопечная, не имеет никаких доказательств тому, о чем лепечет. Чешет языком, о чем не следует и надеется, что и в этот раз ты ее прикроешь.

Старик хмыкнул и завозился на своей койке.

— А по поводу верной службы я бы поспорил, — не мог остановиться я. — Не твоя ли семья сожгла деревню вместе с жителями, когда должна была их спасти от несчастья?

— Среди них были зараженные, — пропыхтел Арсений, и я процедил:

— Легко оправдать жестокость необходимостью.

Воронцов усмехнулся:

— Оставить их в живых — это обречь на смерть тысячи селян из окрестных деревень. Так что гуманизм в этом случае был бы неуместен.

— Ты не знаешь об этом наверняка.

— Ты еще мальчишка. И не понимаешь, что иногда приходится жертвовать чем-то менее значительным, чтобы не потерять все. Никто не знал наверняка, с чем столкнулся. Те селяне были никем. Сдохли и демоны с ними, бабы новых нарожают.

Я промолчал, сжимая зубы и вспоминая лица деревенских, которые радовались моему приезду, заглядывали в глаза с надеждой. Точно так же встречали Воронцовых. Но выродки принесли простым людям смерть.