Глава 7. У бельчонка под дверью

Света Меня будит не будильник, а ощущение, будто на груди решил свить гнездо упитанный хомяк-тяжеловес. Что-то методично давит мне на ребра. Я приоткрываю один глаз. Злобик сидит на мне, как фараон на троне, и степенно перебирает лапами, уставившись в мою сонную физиономию. В его изумрудных глазах бездонная пустота и единственное желание: «Еды! Немедленно!» — Тестируешь меня на прочность? — хриплю, пытаясь сглотнуть. — Или решил, что я твоя личная грелка? Кот в ответ бодро тыкается мокрым холодным носом мне прямо в подбородок, урча, как маленький трактор. — Ладно, ладно, я поняла! Завтрак, а не сеанс кошкотерапии в пять утра. Слезай, деспот! С трудом сбрасываю с себя и Злоба, и одеяло. Лодыжка, едва пытаюсь на нее встать, отвечает тупой ноющей болью. Эх, не нога, а предатель! Вот угораздило же! Снова и снова проигрываю в голове вчерашнюю катастрофу: запах сандала, сильные мужские руки, унизительная вибрация телефона... и этот поцелуй. Этот стремительный, сводящий с ума поцелуй! — Чёртов соблазнитель, — бормочу, скача на одной ноге к кухне, где Злобик уже орет у пустой миски, будто его сутки не кормили. — Сначала «принимай калеку», потом «это не конец». Шизофреник. Нормальные люди так не поступают. Но почему-то пока насыпаю корм коту, машинально тянусь пальцами к губам. Они предательски вспыхивают при одном воспоминании о поцелуе Морозова. Я их чуть не кусаю от злости. Завтрак обещает быть веселым... Ставлю чашку, пытаюсь налить в нее кипяток из чайника, держась за столешницу. Костыль, прислоненный к столу, с грохотом падает. От неожиданности вздрагиваю, чайник дергается, и добрая половина кипятка оказывается не в чашке, а на столе, с которого стремительной струей устремляется на пол. — Отличное начало, Лисичкина. Просто блестяще, — говорю вслух. Вздыхаю, осматривая приличную такую лужу на полу. Злобик, моментально забыв про еду, с энтузиазмом подбегает к моей бытовой катастрофе, тыкается любопытным носом в мокрый пол и тут же отпрыгивает, брызгая во все стороны и фыркая от неожиданности. Затем с видом глубоко оскорбленного существа начинает яростно вылизывать лапу. — Ну что, гурман? Понравился Эрл Грей? — саркастически замечаю, хватаясь за тряпку. — Теперь будешь пахнуть, как английская аристократка. Выпив многострадальный чай, иду умываться. В зеркале вижу бледное лицо с синяками под глазами и взъерошенную рыжую копну волос. Выгляжу как белка после урагана. — И что он в тебе нашел? — спрашиваю у своего отражения. — Рыжая бесхвостая белка в зеленке и с костылем. Просто идеал для такого мужика, как Морозов! Но подлая мысль тут же подсовывает картинку: а что, если бы на мне был тот самый алый кружевной комплект с его телефона? Я бы смотрелась лучше, чем его пассия? Моментально краснею от макушки до кончиков ушей. — Да ладно тебе! Он тебя чуть не сбил, унижал, у него любовница! Или жена! А ты идиотка! — шиплю на зеркало, хватаю зубную щетку, будто это холодное оружие. Звонок в клинику — отдельное испытание. Тётя Таня, моя начальница, воспринимает новость так, будто я сообщила ей о нашествии саранчи на наш район. — Светик, милая, ну как так-то?! — в трубке слышны чуть ли не рыдания. — У нас сегодня три стерилизации, той-терьер с подозрением на панкреатит, и тетя Люда опять звонила, говорит, что Цезарь теперь не грустит, а «философски созерцает»! Без тебя никак! — Тёть Тань, — пытаюсь вставить хоть слово в ее обиженный пассаж, — я бы рада выйти на смену, но я и до туалета-то скачу, как цапля, у которой одну ногу отрубили. На костыле. Обещаю, как только смогу хоть как-то ходить, сразу… примчусь! — Ладно, выздоравливай, — тяжелый вздох. — Фото больничного пришли. Но если что, Леночка будет звонить. Ты знаешь, что она стажерка и умеет лишь уколы делать… Вешаю трубку, чувствуя себя последней дрянью. Моя клиника, мои пушистые пациенты… вся моя нормальная жизнь пошла под откос из-за одного высокомерного богача на внедорожнике! Только собираюсь ковылять к кровати и включить любимый сериал про маньяка, как раздается стук в дверь. Не звонок. А именно стук. Твердый, уверенный, властный. Такой, от которого у меня ёкает сердце и замирает в груди. Злобик издает предупредительное «Рррр». — Спокойно, — шепчу непонятно кому: коту или себе. — Это наверняка снова какой-нибудь курьер. Или соседка снизу снова придет орать, чтобы я не шумела, когда она спит… ну что поделаешь, у меня костыль! Опираясь на него, медленно движусь к двери и распахиваю её. На пороге, естественно, не курьер. Я чувствовала, но отказывалась верить. Александр Морозов. В другом, но таком же безупречном и, наверное, безумно дорогом темном костюме. В руках у него простой бумажный пакет из какой-то полезной и очень дорогой (судя по упаковке) пекарни. Он взглядом оценивающе скользит по мне с головы до ног, задерживаясь на перевязанной лодыжке, затем на костыле, и в итоге замирает на моем дурацком растянутом свитере. Его лицо непроницаемо, но в глазах читается что-то... сочувствие? Вина? — Вы? — выдыхаю, вкладывая в это слово всю усталость, злость и непонимание. — Опять?! Он коротко кивает. — Я. Снова. Его бархатный баритон, кажется, стал еще ниже. Протягивает пакет, от которого пахнет свежей выпечкой. — Круассаны на завтрак. — В уголке его губ появляется тень усмешки. — Надеюсь, у вас нет непереносимости миндальной крошки. Смотрю то на пакет, то на невозмутимое лицо Морозова. В голове мечется единственная мысль: «Какого черта?». Но рот, как всегда, опережает разум. — Что, операция «Искупление вины» началась? — срывается с губ. — Или это аванс за следующий поцелуй? Его глаза сужаются. Но Александр не огрызается. Просто стоит, держит этот дурацкий пакет с круассанами и ждет. И в этой тишине, в пространстве между нами снова начинает сгущаться воздух…