Глава 8. Муж на час в костюме от кутюр

Света Александр, не дожидаясь приглашения, делает шаг в прихожую, заставляя меня отскочить на костыле. Вместе с ним врывается волна летнего зноя, смешанная с холодным шлейфом его парфюма. Морозов снимает дорогой пиджак и аккуратно вешает его на мою кривую вешалку, где он выглядит как инопланетный артефакт. Затем его взгляд скользит по груде моих курток, висящих на крючках, и он, кажется, с трудом сдерживает вздох. Мужчина уже командует парадом, даже не сказав «здравствуйте». — Что вы делаете? Я вас не звала! — Я и не спрашивал. Я же мужчина, в конце концов. А вы девушка в беде. Он проходит на кухню. Его холодный и оценивающий взгляд сканирует мой маленький хаос: разлитый чай, носок на стуле, мокрую тряпку на полу. Мне хочется провалиться сквозь землю. Именно так выглядит мой мир в глазах богатого человека. Как неудачная инсталляция под названием «Бедность и безалаберность». — Где у вас тарелки? — звучит жестко. — У меня есть руки! — Да, а ещё одна нога и костыль, — поправляет Морозов, уже открывая шкаф. — Этого недостаточно. О, нашел. И он начинает действовать, не спрашивая разрешения. Морозов просто делает. Достает тарелки, наливает чай, и все это молча, с сосредоточенностью сапера, разминирующего бомбу. — Это стратегический запас? — спрашивает он, двумя пальцами поднимая лежащую на полу тряпку. — Временное хранилище для влаги, — бормочу, ненавидя себя за эту чушь. Морозов проходит к раковине, ополаскивает тряпку, отжимает (руки у него такие красивые! Я невольно замечаю, как играют мышцы под манжетой рубашки) и вешает сушиться на батарею. Простое бытовое действие. И от этого оно кажется еще более невероятным. Что он вообще здесь делает? Почему он не в каком-нибудь «Метрополе», где официанты кланяются в пояс, а тут на моей кухне вешает тряпки? Он что, не брезгует? Или… это часть какой-то изощренной игры? — Зачем вы это делаете? — прокашливаюсь. — Чтобы вы не поскользнулись на своей же «временной влаге». — невозмутимо заявляет. Прежде чем я нахожусь что ответить, Александр отвлекается на пол, где вокруг миски Злобика рассыпан гранулированный след былых битв за еду. Морозов вздыхает. Не брезгливо, а с каким-то почти профессиональным раздражением, как будто обнаружил недочет в отчете. Без лишних слов находит веник и совок (я сама бы искала пять минут) и подметает. Аккуратно, тщательно. Злобик, оскорбленный вторжением в его буфет, фыркает и уходит. Я наблюдаю, остолбенев. Он подметает. Александр Морозов. Подметает кошачий корм в моей квартире. У него, наверное, есть десяток людей, которые делают за него такую работу. Или он сам… умеет? Откуда? Может, его мир не всегда состоял из мраморных полов и прислуги? Эта мысль проносится, как яркая искра, и я тут же ее гашу. Сижу и смотрю, как этот мужчина, от которого пахнет деньгами и частными самолетами, разогревает в моей старой микроволновке круассаны. Сюрреализм какой-то, честное слово! Затем его внимание переключается на мой костыль, прислоненный к столу. Морозов встает. — Он вам не велик? — спрашивает, уже изучая механизм регулировки. — Вроде нет… — Здесь сантиметра полтора лишних, — заключает, щелкает рычажком, укорачивает и протягивает мне. — Попробуйте. Я опираюсь. И блин… действительно удобнее! Плечо не задирается. Маленькое облегчение, которое Александр подарил одним точным движением. Спасибо комом застревает в горле. Я не могу его выговорить. Морозов этого и не ждет, уже поворачивается к раковине. И тут происходит то, что окончательно разбивает все мои шаблоны. Он включает воду. Смотрит на груду вчерашней посуды: чашки с надписью «Лучший ветеринар», тарелки с котиками, ложки, на которых засохли капли йогурта. — Что вы делаете?! — почти визжу я. — Теряю хватку в бизнесе, — бормочет в ответ, нанося на губку дешевое средство для мытья. — Начинаю с кухонных скреп. Не мешайте. И он начинает мыть. Нет, не мыть. Он отдраивает. Его большие сильные руки, которые вчера так уверенно держали руль и таскали меня по больнице, теперь с той же уверенностью скользят по старенькой посуде. Он трет каждую чашку, споласкивает, вытирает насухо и ставит в шкаф. Рядом. Ровно. Не могу оторвать глаз. Уму непостижимо! Этот мужчина, который, наверное, одним звонком решает судьбы компаний, стоит у моей раковины и моет посуду. После того, как подмел пол. И настроил костыль. Кто он? Ледяной сухарь, наглый хам, черствый богач — все эти ярлыки начинают отклеиваться и рассыпаться один за другим, обнажая живую, непонятную, пугающую реальность. Во мне борются злость и какое-то щемящее, абсолютно неуместное умиление. Я зла на Морозова за этот штурм, за то, что он вскрыл мою беспомощность. И в то же время… я поражена. Потому что он помогает не деньгами, не пафосным жестом. Он помогает делом. Мелким, бытовым, настоящим. Александр вытирает руки, вешает полотенце и возвращается к столу. Его пристальный, изучающий взгляд возвращается ко мне. — Вы ничего обо мне не знаете, — снова пытаюсь отгородиться этой фразой, но теперь она звучит слабо. — Знаю достаточно, — говорит тихо, и его взгляд падает на мою тарелку, где из крошек круассана я, сама того не замечая, слепила три маленьких ровных шарика, — чтобы захотеть узнать больше. И чтобы помыть за вами посуду, пока вы не можете стоять у раковины. Считайте это… техническим обслуживанием объекта, который я привел в негодность. Он не извиняется, а констатирует факт. И в этой констатации, в этой его «технической» помощи сквозит что-то такое, отчего я чувствую уже не отвращение, а что-то иное. То, отчего по телу рассыпаются мурашки. Теплое и опасное. Морозов встает. — Надеюсь, вы мажете мази и принимаете лекарства. Костыль настроен. Посуда вымыта, — Александр делает паузу у двери. — Вы все еще считаете меня противным? Смотрю на чистую кухню, на удобный костыль, на пакет с едой. Затем на этого несносного мужика. — Не в данный момент, — срывается с губ честный ответ. Уголки его губ слегка приподнимаются. Морозов не улыбается, но в глазах пляшут чертики. — Это прогресс. До завтра, Света. Дверь закрывается. Я остаюсь одна в странной, непривычной чистоте, которая пахнет едва уловимым сандалом и средством для мытья посуды. Я понимаю, что это утро он не просто исправил. Он его перевернул! И теперь в моей голове, среди обломков старых представлений о нем, растет тихий, настойчивый вопрос: кто ты на самом деле, Александр Морозов? И, что самое страшное, мне уже не терпится узнать ответ…