Глава 4

— Так, — Рябинин посмотрел на Мохова. — Тихон, срочно поезжай в полицейский участок. Скажи Аркадию Ильичу, пусть поднимает всех своих писарей. Надо найти по книгам записи прибывших, кто из горных инженеров приезжал в Москву за последние два-три месяца.

— Сделаю, — Тихон вскочил со стула, схватил свой сюртук с вешалки и вышел из кабинета.

Белозёров продолжил рыться и изучать документы, изъятые из кабинета Гусятникова судебным следователем.

— Вот, — Василий улыбнулся и поднял глаза. — Нашёл.

Воронов, Румянцев и Рябинин сразу склонились над документом, на запись в котором указал Василий.

— Дважды выплачено по тысяче рублей «инженеру за изыскательские работы на северных участках». А вот здесь, — Белозёров ткнул пальцем в другой документ, — в копии прошения в горное управление, ссылка на акт изысканий, и инженер указан: Поленов Николай Петрович, титулярный советник, горный инженер. Копию акта Гусятников хранил отдельно — скорее всего, именно она лежала в сейфе и пропала в ночь убийства. Но копия прошения осталась.

— Едем следом за Моховым в полицейский участок, — глаза Аристарха Платоновича загорелись азартом. — Зная имя, мы быстро найдём запись в книгах прибывших.

Все стали одеваться. Василий глянул в окно — уж очень ему не хотелось мокнуть. Дождь прекратился, и сквозь тучи уже пытались пробиться солнечные лучи. Пролётка быстро ехала по мостовой. Извозчик подгонял лошадь, а прохожие шарахались в сторону, если экипаж влетал в лужу. Через двадцать минут они уже входили в полицейский участок.

— Добрый день, Аркадий Ильич, — сказал Рябинин, когда они вошли в кабинет начальника полицейского участка.

— Добрый день, Аристарх Платонович, — Горюнов подозрительно посмотрел на Рябинина и на остальных. — Тихон прибыл десять минут назад, уже ушёл к писарям.

— Прекрасно. Мы по тому же делу. Где у вас тут писари сидят? — спросил судебный следователь.

— Пойдёмте, сам провожу, — Горюнов встал из-за стола и направился к двери.

Через сорок минут один из писарей поднял голову и показал на запись:

— Ваш?

— Да, — произнёс Белозёров, вглядываясь в книгу записи прибывших. — Он самый. Поленов Николай Петрович, титулярный советник, горный инженер. Прибыл с Урала два месяца назад. Цель — «частные геологические изыскания и оценка лесных наделов в северных уездах». Проживает в Заречье, на самой окраине. В ночлежке при постоялом дворе Мельникова.

— Район захудалый, кругом трактиры и рабочие бараки, — заметил Горюнов. — Отличное место, чтобы спрятаться.

— Или чтобы быть застигнутым врасплох, — добавил Белозёров. — Надо ехать в Заречье.

Они уже вышли из кабинета писарей, когда к ним подбежал дежурный городовой:

— Ваше высокоблагородие, Аркадий Ильич! — заговорил городовой, обращаясь к начальнику полицейского участка. — Околоточный звонил из Заречья.

У Белозёрова от его слов тут же снова заныла рана в груди.

— В ночлежке Мельникова, которую он при трактире держит у слободского моста, обнаружен труп! — доложил городовой. — Час назад постояльцы шум подняли. Околоточный прибыл, досмотрел вещи… При убитом найдена паспортная книжка на имя горного инженера Поленова!

В коридоре мгновенно наступила тишина. Белозёров медленно опустил так и не надетую шляпу и посмотрел на Рябинина.

— Не успели… — тихо проговорил Аристарх Платонович. — Убийца опередил нас.

— Или Поленова убрали как лишнего свидетеля сразу после того, как забрали документы из дома Гусятникова, — произнёс Воронов и посмотрел на Мохова. — Тихон, поезжай в сыскное отделение, помоги Лужину с оборудованием. Ждём вас в Заречье.

Тихон кивнул и устремился к выходу из здания.

— Аркадий Ильич, собирай городовых и приезжай туда. А мы прямо сейчас поедем, — произнёс судебный следователь Рябинин.

Пролётка тяжело переваливалась через глубокие выбоины, увязая колёсами в жидкой, перемешанной с конским навозом грязи Заречья. Хотя дождь прекратился и над Москвой проглядывало осеннее солнце, на окраине города всё казалось хмурым и серым. Воздух здесь был пропитан тяжёлым запахом сырости и гниющей соломы.

Василий сидел на узком и жёстком сиденье пролётки, одной рукой крепко держась за борт, а другой прижимая к груди отворот пальто. Каждая кочка отзывалась в груди тупой болью: рана от стилета «Мясника» всё ещё давала о себе знать. Белозёров лишь сильнее сжимал зубы и чуть бледнел, но не издавал ни звука. Рябинин, сидевший напротив, внимательно всматривался в лицо Василия, покачивая головой, но расспросами не донимал. Он прекрасно понимал, что Белозёров уже не вернётся в лечебницу.

— Ты совсем бледный, — Рябинин снова покачал головой, всматриваясь в лицо Василия. — Смотреть на тебя тошно. Иван Макарович, скажи извозчику, пусть помедленнее едет по этим ухабам.

— Не надо, Иван Макарович, — выдохнул Белозёров, с силой выпрямляя спину. — Чем быстрее доедем, тем скорее это закончится. На своих двоих легче, чем в этой трясучке.

Пролётка остановилась у двухэтажного здания, сложенного из потемневшего от времени и сырости бревна. Нижний этаж занимал трактир Мельникова, а на верхнем были меблированные комнаты, больше похожие на ночлежный дом для заезжих мелких торговцев и обедневших чиновников, чем на более‑менее приличную гостиницу.

Воронов и Румянцев первыми спрыгнули на раскисшую дорогу, за ними осторожно вылез Белозёров, опираясь на трость. Следом вышел Рябинин.

Околоточный надзиратель ходил возле крыльца трактира. Увидев подъехавшую пролётку с сыщиками и судебным следователем, он сразу подбежал и вытянулся по стойке смирно.

— Где труп? — спросил Рябинин.

— Наверху, ваше высокоблагородие, во второй комнате по левой стороне, — сразу начал докладывать околоточный. — Комнату я запер. Ключ у меня. Хозяин, а также все, кто был в трактире и в комнатах, на месте. Я никого не отпускаю.

— Молодец. Давай ключ. Сходим, посмотрим, что там. Ты здесь будь. Скоро Аркадий Ильич приедет с городовыми, и Мохов с Лужиным, — приказал судебный следователь.

Околоточный достал ключ от комнаты и отдал Рябинину, ещё раз объяснив, где находится комната с телом.

Войдя в трактир, они увидели сидящего за стойкой хозяина. Трактирщик Мельников, на вид которому было лет пятьдесят, с бегающим взглядом и сальными волосами, увидев вошедших, выскочил из‑за стойки и упал перед ними на колени:

— Ваше высокоблагородие! Ей‑богу, не виноват! Не знал я, что он из этих… из учёных! Жильцом был тихим, платил исправно, в трактир не спускался!

— Встать, — строгим голосом приказал Рябинин. — Будешь отвечать только тогда, когда спрашивают.

— Ваше высокоблагородие… да я‑то при чём? — продолжал ныть трактирщик. — Он же тихо жил, платил всегда вперёд! На кой мне мертвец в доме? Это ж теперь постояльцы разбегутся, убытку на пятьдесят рублей!

— Да заткнись ты, ради Христа, — поморщился Румянцев, беря Мельникова за загривок и поднимая с пола. — Посиди тихо за стойкой, потом с тобой поговорим.

Лестница на второй этаж скрипела. Подгнившие доски прогибались под тяжестью поднимавшихся наверх. На втором этаже пахло человеческим потом и сыростью; казалось, что здесь вообще никогда не проветривали и не убирались.

В комнате геолога стоял такой спёртый и затхлый воздух, что дышать было невозможно. Сквозь грязное стекло окна лился тусклый свет, выхватывавший из полумрака опрокинутый стул, потемневшие от старости и сырости стены и тело, лежащее возле деревянной кровати.

Белозёров медленно прошёл в центр комнаты, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не наступить на возможную улику. Огляделся, подмечая каждую мелочь: следы грязных сапог на полу, сдвинутый с места стол и свисавшую занавеску. Потом прошёл к окну и с трудом, но всё‑таки открыл раму, пуская внутрь свежий воздух.

Спустя четверть часа у входа в трактир раздался скрип рессор экипажей и топот копыт. Прибыл начальник полицейского участка Аркадий Ильич Горюнов с городовыми, а следом за ними — Тихон Мохов и фотограф сыскного отделения Пётр Степанович Лужин.

Лужин, тяжело дыша, внёс в комнату штатив с камерой и обернулся к Мохову и городовому, который держал в руках ящик с пластинами для камеры:

— Тихон, саквояж поставь возле двери и доставай сразу лампу. Тут света вообще нет. А ты аккуратно поставь ящик вот сюда, — Пётр Степанович показал городовому на место с другой стороны двери. Потом повернулся к Рябинину и Белозёрову:

— Доброго дня, Аристарх Платонович, Василий.

Белозёров кивнул в знак приветствия.

— Добрый день, Пётр Степанович, сделайте сначала общие снимки комнаты, а потом переходите к телу, — распорядился Рябинин.

Пока Мохов доставал лампу, Лужин установил штатив и подошёл к Белозёрову:

— Сделал осмотр комнаты?

— Да, все следы от грязных сапог принадлежат убитому. Я уже проверил. Сделаете снимки, потом посмотрим тело, — ответил Василий.

Пётр Степанович кивнул и вернулся к Мохову, который уже разжёг лампу и ждал указаний.

— Тихон, встань чуть в стороне, чтобы на снимок не попасть, и подними лампу как можно выше, — сказал фотограф.

Через пару десятков секунд он сменил пластину в камере:

— Можем начинать осмотр тела. Сейчас сделаю снимок.

Лужин переместил штатив ближе к телу, показал Мохову, как держать лампу, и сделал новую фотографию.

Поленов лежал на боку возле узкой деревянной кровати. Белозёров опустился на одно колено, стараясь не делать резких движений, чтобы не вызвать приступ боли. Пётр Степанович опустился рядом.

— Посмотри‑ка сюда, Василий Игнатьевич, — сказал Лужин, указывая на небольшое, едва заметное отверстие на сукне жилета под левой лопаткой. — Крови почти нет. Ткань пробита тонким, длинным лезвием.

— Один точный, хладнокровный удар под левую лопатку, аккуратно между четвёртым и пятым рёбрами, — произнёс Белозёров. — Убит мгновенно. Человек даже не успел осознать, что происходит. Почерк один в один, как у Гусятникова. Думаю, когда Семён Лукич сделает вскрытие, он подтвердит мои выводы.

— Тот же самый душегуб? — спросил подошедший Рябинин.

— Думаю, да, Аристарх Платонович. Точнее скажет судебный врач. Но, судя по характеру раны, скорее всего, так и есть, — ответил Василий, поднимаясь с пола с помощью трости.

— Значит, работает, скорее всего, одиночка, — резюмировал Рябинин. — Плохо, очень плохо, если мы имеем дело с профессиональным наёмным убийцей. Ладно, заканчивайте тут. Я пошёл вниз. Воронов с Румянцевым должны уже допросы свидетелей начать. А Мельникова напоследок оставить, — судебный следователь глянул на стоявшего в коридоре городового. — Иди к Аркадию Ильичу, пусть тело забирают и везут в прозекторскую.

Городовой быстро побежал на первый этаж. Рябинин ещё раз обернулся и, глянув на тело, добавил:

— Василий, когда заберут тело и проведём допросы, начнём обыск при понятых.

— Хорошо, я спущусь, как закончим. Хочу послушать, что Мельников скажет, — сказал Белозёров.

Горюнов поднялся вместе с городовыми:

— Василий Игнатьевич, тело забираем?

— Да, Аркадий Ильич. Можно забирать, — ответил Белозёров.

— Аркадий Ильич, поставь здесь городового, — попросил Лужин. — Мне ещё тут, возможно, придётся улики снимать, а я уже дышать не могу. Выйду пока на улицу.

— Конечно, Пётр Степанович, идите. Городовой присмотрит за аппаратурой. Заодно проследит, чтобы в комнату никто не входил без ведома, — кивнул Горюнов.

Лужин и Белозёров направились вниз по лестнице, освобождая комнату для городовых, которые уже стояли в коридоре с носилками.

— Как здоровье, Василий? — поинтересовался фотограф.

— В целом хорошо, но рана всё ещё даёт о себе знать. Грудь ноет постоянно, — Василий непроизвольно потёр место, куда «Мясник» нанёс удар своим стилетом.

— Надо было тебе в лечебнице ещё полежать. Хоть ты и в молодом теле, но оно же тоже не железное, — тихо сказал Лужин, чтобы их никто не услышал.

— Всё хорошо будет, Пётр Степанович. Заживает уже. Пара недель — и всё забудется, — улыбнулся Василий.

Спустившись на первый этаж, Лужин сразу направился к выходу из трактира, а Белозёров подошёл к Рябинину, Воронову и Румянцеву, которые стояли напротив сидевшего за столом хозяина трактира Мельникова.

— Итак, Мельников, — заговорил Воронов, увидев, что подошёл Белозёров. — Поленов жил у тебя почти два месяца. Кто к нему приходил? Вспоминай всё, если не хочешь пойти соучастником по делу об убийстве чиновника Горного ведомства.

— Ваше благородие, да не ходил к нему никто! — запричитал Мельников, крестясь. — Поленов этот, Николай Петрович, всё сидел у себя, бумажки какие‑то писал да в лупу камни разглядывал. На улицу выходил только по вечерам. Но… — трактирщик запнулся и глянул на Рябинина.

— Что «но»? — спросил судебный следователь. — Не крути, Мельников. Если не хочешь на каторгу за убийство поехать.

— Накануне это было, ваше высокоблагородие, — чуть ли не шёпотом заговорил трактирщик. — Вчера поздно вечером, как раз во время ливня. Часов в девять, когда в трактире самый шум стоял. Народу полно, все пьют, орут. Со двора через чёрный ход зашёл человек. Я ещё сначала подумал, что постоялец. Они ходят там, чтобы через толпу в трактире не пробираться.

— Как выглядел? — спросил Воронов.

— Высокий, худой, плечи узкие. Одет был в длинное пальто, ткань дорогая, у нас тут в таких не ходят. На голове шляпа с широкими полями, и воротник пальто, главное, поднятый до самого носа. Лица вообще видать не было!

— Назвал себя? — Воронов смотрел на трактирщика, не сводя взгляда.

— Ничего не сказал, ваше высокоблагородие! Спросил только: «Поленов у себя?» Голос такой тихий, я даже с первого раза не услышал. Он поднялся на второй этаж, пробыл там минут пятнадцать, не больше. Потом так же тихо спустился и ушёл через чёрный ход. Я думал, это знакомый Поленова или, может, дружок какой. А сегодня утром зашёл за очередной платой, а инженер‑то мёртвый лежит…

Воронов посмотрел на Рябинина, потом на Белозёрова:

— Ну и что делать с ним будем? В участок?

— Да за что же меня в участок, ваше высокоблагородие… — снова заныл Мельников.

— Не надо, толку от него нет, — ответил Рябинин, не обращая внимания на стенания трактирщика.

Мельников, услышав слова судебного следователя, вскочил из‑за стола и рухнул перед Рябининым на колени:

— Спасибо, благодетель, спасибо! Я ведь не виноват! Всё рассказал, как на духу… — Мельников хотел обнять ноги Рябинина, но судебный следователь сделал пару шагов назад и повернулся к Василию:

— Пошли обыск проведём. Устал я уже от его стонов.

Белозёров кивнул и вместе с остальными пошёл на второй этаж.

Рябинин махнул рукой понятым, которых привёл околоточный, чтобы они следовали за ним.

Василий дождался, пока судебный следователь даст указания понятым, и приступил к осмотру. Ему было ясно, что убийца что‑то искал, но создавать видимость ограбления, как в доме Гусятникова, душегуб не стал.

Белозёров не стал метаться по комнате, а начал от двери, двигаясь справа налево. Проверил подоконники, простучал тростью половицы, осмотрел печную отдушину. Ничего. Осмотрел книги, которые лежали на столе. Затем Василий добрался до кровати, возле которой лежал саквояж Поленова. Саквояж был открыт, внутренние карманы вывернуты наружу. Убийца явно торопился или был уверен, что забрал всё самое ценное.

Белозёров вытащил из него все оставшиеся вещи и сложил на кровать. Потом поднял саквояж и взвесил его на руке.

— Пётр Степанович, — позвал Василий фотографа, — подержите‑ка, — Василий передал сумку Лужину.

Фотограф взял саквояж и нахмурился:

— Тяжеловат. Мой, когда пуст, весит намного легче.

Василий Игнатьевич взял саквояж обратно, поставил его на стол и стал тщательно осматривать. Наконец пальцы Белозёрова нащупали едва заметную неровность возле грязных латунных ножек.

— Пётр Степанович, дайте мне ваш тонкий нож, — попросил Василий.

Лужин достал из своего саквояжа нож, который использовал для работы, и протянул Белозёрову. Взяв инструмент, Василий аккуратно поддел дно саквояжа. Звякнули скрытые защёлки. Дно саквояжа приподнялось, открывая узкую, хорошо подогнанную потайную нишу, пропущенную убийцей при поспешном обыске.

Из ниши фальшивого дна саквояжа Белозёров осторожно извлёк несколько предметов. Первым был толстый замызганный дневник в самодельной кожаной обложке, перетянутый резинкой. Страницы его были исписаны мелким, убористым почерком, только вместо привычных слов там везде были непонятные Василию значки, математические формулы и шифрованные колонки цифр.

Вторым предметом оказался сложенный в несколько раз большой лист бумаги. Василий осторожно развернул его на столе. Это был нарисованный умелой рукой схематичный фрагмент топографической карты северного уезда с подробным нанесением речных русел, горизонталей и высот. В одном месте, на самом изгибе речушки без имени, стоял жирный крест, обведённый кружком, с пометкой «Участок № 4».

Наконец, с самого дна потайной ниши Белозёров достал небольшой холщовый мешочек, перевязанный верёвкой. Мешочек был сильно тяжёлым для своих маленьких размеров.

— Что там, Василий? — не выдержал начальник сыскного отделения Воронов.

Белозёров с трудом развязал туго затянутую верёвку и высыпал содержимое мешочка на чистый лист бумаги, который ему подал Рябинин.

На бумагу с тихим стуком выпали несколько расколотых кусков серовато‑белого кварца размером примерно с куриное яйцо. В солнечном свете, едва пробивавшемся сквозь грязное окно, на поверхности камней вспыхнули ярко‑жёлтые металлические вкрапления и маслянисто блестящие прожилки.

— Это же порода… — произнёс Рябинин, подойдя к столу. — Похоже, те самые камни, про которые рассказывал приказчик Захаров.

— Не просто порода, Аристарх Платонович, — произнёс Василий, рассматривая самый крупный из кусков. — Это образцы с жилы. И, судя по всему, невероятно богатой.

— Я могу сделать химический анализ в своей лаборатории, — заговорил Лужин. — Я, конечно, не горный инженер, но кое‑что понимаю в этом деле.

— Нам нужно немедленно доставить всё это в отделение, — с азартом проговорил Воронов. — Пётр Степанович, запаковывай находки!

— Не спеши так, Иван Макарович. Сначала снимки, потом протокол изъятия. Понятые всё должны засвидетельствовать и подписать, — усмехнулся Рябинин. — Иначе потом мы это всё к делу не приложим.

— Извини, Аристарх Платонович. Азарт, понимаешь ли, — Воронов улыбнулся и отошёл в сторону.

Снимки улик и составление протокола изъятия заняли полчаса. Рябинин опечатал комнату убитого инженера и запретил хозяину трактира её открывать до окончания расследования. Горюнов уехал вместе с городовыми, пообещав Аристарху Платоновичу в кратчайшие сроки прислать ему заключение судебного врача.

Спустя ещё час две пролётки остановились возле сыскного отделения. Забрав оборудование Лужина, все направились к нему в лабораторию.

В лаборатории Лужин быстро снял сюртук и позвал всех в маленькую комнатку, в которой он делал разные химические эксперименты.

Разложив на фарфоровом блюдце образцы породы, изъятые в комнате Поленова, он установил аптечные весы с гирьками и зажёг спиртовую горелку.

Все молча наблюдали за работой Петра Степановича, боясь лишний раз пошевелиться. Василий, с разрешения Лужина, присел на стул, чувствуя, как боль в груди после очередной поездки на пролётке начинает постепенно стихать.

Лужин аккуратно отколол от одного из образцов породы небольшой кусочек, растёр его в ступке и поместил порошок в стеклянную пробирку. Залив содержимое азотной кислотой, он нагрел пробирку над пламенем горелки. Закипевшая жидкость осталась прозрачной, а на дне пробирки осел тяжёлый ярко‑жёлтый осадок, совершенно не поддавшийся воздействию кислоты.

Затем Пётр Степанович поместил один из обломков под мощную лупу на штативе.

— Взгляните, Аристарх Платонович, — Лужин жестом пригласил Рябинина к столу.

Судебный следователь посмотрел через лупу на обломок породы. В увеличенном виде серая структура кварца выглядела как горный массив, изрезанный толстыми золотыми нитями, гроздьями и целыми самородными вкраплениями.

— Какова проба, Пётр Степанович? — спросил Рябинин.

— Проба высшая, Аристарх Платонович, не менее девятьсот шестидесятой, — уверенно заявил Лужин. — Это так называемое «самородное золото». В таких концентрациях порода встречается крайне редко. В основном на самых богатых уральских или сибирских приисках. Это не просто рядовая жила. Стоимость такого месторождения может исчисляться миллионами рублей.

— Вот почему Гусятников продал два лесопильных завода под Костромой и собирал деньги, — проговорил Белозёров. — Он понял, что на его северных землях, взятых под простую заготовку древесины, лежит целое состояние.

— И за это состояние уже убиты два человека, — добавил Воронов.

Оставив Лужина в лаборатории и забрав остатки породы, Белозёров вместе с Рябининым, Моховым, Вороновым и Румянцевым отправился в кабинет начальника сыскного отделения.

Иван Макарович по своему обыкновению сразу прошёл в дальний угол и занялся самоваром. Румянцев и Мохов стали ему помогать.

Пока они занимались чаем, чтобы согреться после поездки в Заречье и обратно, Василий Игнатьевич сел возле Рябинина и разложил перед собой дневник Поленова, пытаясь проникнуть в тайну шифрованных записей геолога.

Записи состояли из комбинации букв, цифр и символов, похожих на латинские обозначения химических элементов.

— Думаешь, сможешь расшифровать, Василий? — Рябинин смотрел, как Белозёров, взяв у него чистый лист бумаги, стал делать записи.

— Поленов был инженером, Аристарх Платонович, а не профессиональным шифровальщиком Генерального штаба, — спокойно ответил Василий Игнатьевич. — Его мышление опирается на логику горного дела. Посмотрите на эти регулярные повторы: «А‑14», «Б‑22». Это не случайный набор знаков. Это обозначения разведывательных шурфов и глубин залегания.

Белозёров, взяв за основу найденный фрагмент карты, начал сопоставлять координатную сетку с комбинациями в дневнике. Через некоторое время Василий подобрал ключ. Последовательность цифр и символов соответствовала немецкой терминологии маркшейдерского дела. Спустя ещё два часа работы Василий Игнатьевич зачитал вслух расшифрованные фрагменты записей в дневнике:

— «12 августа. Шурф № 3 показал на глубине десяти метров первый золотоносный пласт. Мощность пласта не менее двух метров. Кварцевая жила уходит на северо‑восток, Гусятников уведомлён нарочным…»

Белозёров посмотрел на Рябинина и продолжил:

— «28 августа. Я составил секретный акт изысканий. По моей оценке, пласт содержит до четырёхсот граммов золота на тонну породы. Ермолай Степанович настаивает на полной тайне до переоформления документов на все участки. Я боюсь за свою жизнь. За мной уже начали следить. Вчера у трактира Мельникова я видел человека, который интересовался, в какой комнате я проживаю…»

Белозёров отложил карандаш и посмотрел на Рябинина:

— Всё сходится, Аристарх Платонович. Гусятников и Поленов действительно открыли уникальную золотую жилу. Но о ней узнал кто‑то ещё.