Глава 3

Белозёров и Рябинин быстро взбежали по ступеням крыльца окружного суда. Только они открыли тяжёлую дверь и вошли внутрь, как мелкий дождь сменился громким плотным ливнем. На мостовой мгновенно образовались бурные потоки воды.

— Успели, — Аристарх Платонович стряхнул с лацканов капли.

— Ещё бы минуту — и промокли до нитки, — согласился Василий, идя рядом с Рябининым по коридору в кабинет судебного следователя.

В кабинете Рябинин повесил сюртук на вешалку и потёр замёрзшие ладони:

— Трактирщик сегодня на славу постарался. Бульон у него хоть и пресный, зато горячий. Как бок, Василий?

— Терпимо, — Белозёров уже снял пальто, повесив его на вешалку рядом с сюртуком Рябинина. Прошёл к столу и осторожно присел на стул, стараясь не тревожить заживающую рану. — На сытый желудок и боль вроде не так донимает. Всё хорошо, но вот эта беготня от дождя для меня пока слишком тяжела.

— Рано ты из лечебницы Давида сбежал, — покачал головой Рябинин. — Надо было тебе недельку всё‑таки ещё там побыть.

— Я уже устал от его лечебницы и от его расспросов, — Василий махнул рукой. — Аристарх Платонович, пойду я до архивариуса схожу, пока остальные не приехали.

— Что‑то узнать хочешь у него? — поинтересовался Рябинин.

— Нет, — отрицательно покачал головой Василий. — Хочу просто с ним поговорить. Больно интересный старик.

— Ну сходи, только Сидор Маркович особо общаться ни с кем не любит, если к нему без повода приходят, — предупредил судебный следователь.

Василий встал и направился в архив.

Спустившись на цокольный этаж, Белозёров остановился перед дверью. Постояв пару секунд, он толкнул тяжёлую дверь, надеясь, что сейчас будет открыто. Дверь поддалась и заскрипела. Как только Василий сделал шаг внутрь архива, керосиновые лампы, стоящие на стойке, вспыхнули ярким светом, осветив сидящего на стуле старика.

Сидор Маркович медленно поднял голову и посмотрел на Белозёрова:

— Добрый день, Василий Игнатьевич. Как ваше самочувствие?

Василий подошёл к стойке и посмотрел в глаза старику:

— Самочувствие моё нормально, но меня интересует, кто вы?

— Я‑то? — улыбнулся старик. — Я старый архивариус Сидор Маркович.

— Я знаю, что вы были там, со мной. Когда я умер, — Василий продолжал смотреть в глаза архивариуса.

— Вам, наверное, показалось, молодой человек. Я не понимаю, о чём вы сейчас говорите, — спокойно ответил старик. — И если вы умерли, то как вы можете стоять передо мной?

— Зачем я здесь? — спросил Белозёров. — Ведь «Мясника» больше нет.

Сидор Маркович усмехнулся. Встал со стула и направился в глубь архива.

Дверь за спиной Василия заскрипела, и он резко обернулся. Она была открыта, как будто показывая ему, что пора уходить. Белозёров хотел окликнуть архивариуса, но его уже не было. Где‑то в глубине архива мелькнул свет лампы.

Василий вышел из архива, протянул руку, чтобы закрыть дверь, но она закрылась сама.

Вернувшись в кабинет Рябинина, он посмотрел на судебного следователя, который сидел за столом, обложившись документами. Василий хотел задать вопрос про архивариуса, но дверь резко распахнулась, и в кабинет буквально внесло троих. Воронов, Румянцев и Мохов выглядели так, будто их только что выловили из Москвы‑реки.

— Ну и ливень! — Румянцев отжал край рукава своей формы прямо на пороге. — Хлынуло так, будто плотину прорвало. А у пролётки, как назло, даже откидной крыши не оказалось.

— Да ладно тебе, Фёдор Емельянович, сейчас согреемся. Тем более что дежурный судебный пристав пообещал нам горячего чаю принести, — начальник сыскного отделения Воронов опустился на свободный стул, вытирая платком лицо. — Тем более посмотри, кто тут у нас.

Тихон Мохов подошёл к Белозёрову:

— Здравствуй, Василий. А мы к тебе в лечебницу собирались после обеда.

— Добрый день, Тихон. Я сбежал ещё утром, — Василий посмотрел на Воронова и Румянцева. — Рад вас видеть.

— И мы рады, — сказал Румянцев. — Доброго дня, Аристарх Платонович. Дело уже нашему сыщику показали?

— Фёдор Емельянович, не гони лошадей, — усмехнулся Воронов. — Аристарх Платонович, доброго дня.

— И тебе доброго, Иван Макарович. Фёдор Емельянович, Тихон, — кивнул Рябинин.

В дверь постучали.

— Входите, — сказал Рябинин.

В дверях появился дежурный судебный пристав с подносом в руках. Прошёл в кабинет и поставил его на стол у окна, за которым обычно сидел Василий.

— Спасибо, — поблагодарил Рябинин.

Судебный пристав молча кивнул и вышел из кабинета.

Рябинин взял папку с делом Гусятникова и прошёл к столу Василия. Все уже пододвигали стулья и рассаживались. Тихон быстро налил всем чай и вцепился в свою чашку, грея об неё руки.

Василий пододвинул к себе папку с материалами и посмотрел прямо на Мохова:

— Тихон, а откуда ты в сейфах разбираешься?

— Так я же раньше только делами по вскрытым сейфам и занимался. Всех медвежатников знаю. Даже могу почерк каждого определить. Это последнее время Иван Макарович и Фёдор Емельянович меня к убийствам привлекли, — ответил сыщик, делая глоток чая.

— Теперь ясно, — кивнул Василий. — Ты в протоколе осмотра про сейф фабрики «Арнгейм» указал, что следов взлома нет, — продолжил Белозёров. — Мы с Аристархом Платоновичем тут обдумывали версию, что работал медвежатник высшей пробы, который по слуху сувальды выставил. Скажи мне ещё раз, только честно: ты сам к какому выводу склоняешься?

— Да не было там никакого медвежатника, Василий, — произнёс Тихон. — Я тот замок с лупой два часа разглядывал. На «Арнгеймах» бронза на сувальдах мягкая. Если туда отмычкой лезть или подбирать шифр по слуху, всё равно царапина останется. А там чистота абсолютная. Замок смазан свежим ружейным маслом, работает бесшумно. Следы только от работы ключа.

— И что это значит? — прищурился Рябинин, взглянув на Мохова.

— А то и значит, Аристарх Платонович, — Мохов качнул головой. — Сейф открыли родным ключом. Без усилий, без суеты. Даже не дубликатом. От любого дубликата тоже следы остаются. Я за время работы насмотрелся на все эти царапины, которые возникают, если ключ не родной.

Василий наклонился вперёд, на секунду забыв про тупую боль в груди:

— Ты хочешь сказать, что замок открыл сам Гусятников?

— Именно так, — кивнул Мохов. — Моё мнение такое: купец сам подошёл к сейфу, сам вставил ключ, набрал шифр, потом повернул ключ и открыл дверцу. А вот почему он это сделал перед тем, как получить клинок под лопатку — это, увы, я понятия не имею. Поэтому и говорю, что это было не ограбление. Хоть по виду и кажется, что грабители работали.

— Мы тоже так с Фёдором Емельяновичем считаем, — добавил Воронов. — Тем более этот Гусятников здоровым мужиком был. Грабителям бы дал отпор. По крайней мере шум бы точно поднял. А тут никто ничего не слышал. В доме тишина была. И охранники говорят, что собаки молчали.

— Выходит, Гусятников сам своего убийцу в дом привёл, — задумчивым голосом произнёс Василий.

— Может, у него с ним тайная встреча была? — произнёс Рябинин. — Убийца пришёл рано утром или, может, вообще ночью к купцу. Он его встретил, чтобы собаки шум не подняли, и привёл в дом. Охрана же у него только на главных воротах стоит. А с другой стороны дома у него в заборе неприметная калиточка есть, управляющий говорил, что ключи от неё только у Гусятникова были.

— Может, и так, — сказал Белозёров и обвёл всех взглядом. — Я считаю, что вся эта инсценировка ограбления — всего лишь декорация, чтобы скрыть главное. Вы знаете, что из сейфа пропали документы. Бумаги, которые ни один грабитель забирать бы не стал. А тут всё забрали. И копать надо именно в этом направлении. Что‑то в этих бумагах было такое, что стоит огромных денег, и именно из‑за этих бумаг был убит Гусятников.

— Тогда я вызываю сюда старшего приказчика Захарова, — начал говорить судебный следователь. — Иван Макарович, поезжай на Пречистенку, поговори со вдовой Аграфеной Петровной, может, она что‑то знает. Дальше, Фёдор Емельянович и Тихон, займитесь роднёй Гусятникова. Может, кто‑то был в курсе его дел.

— Хорошо, Аристарх Платонович, — Воронов встал и, глянув в окно, где ещё шёл дождь, поморщился. — Придётся под дождём ехать. — Потом посмотрел на Румянцева и Мохова. — Вставайте, поехали.

Как только Воронов, Румянцев и Мохов вышли из кабинета, Василий встал из‑за стола:

— Поеду домой, Аристарх Платонович. Что‑то боль в груди начала донимать. Завтра утром приеду.

— Хорошо, Василий. А то подумай, может, назад в лечебницу? — спросил Рябинин, посмотрев на Белозёрова.

— Нет, — отрицательно покачав головой, Василий стал одеваться. — Лучше дома полежу в тишине и спокойствии.

Рябинин кивнул:

— Забыл тебе сказать, что князь Долгоруков выполнил своё обещание. Пока ты лежал в лечебнице, тебе присвоили чин коллежского секретаря. Так что поздравляю.

— Спасибо, Аристарх Платонович. Это хорошая новость, — улыбнулся Василий. Надев шляпу, он поднял воротник на пальто и, взяв свою трость, покинул кабинет судебного следователя.

На следующий день рано утром Рябинин и Белозёров пили чай, разговаривая на отвлечённые темы в ожидании прихода на допрос Захарова — старшего приказчика Гусятникова.

В дверь кабинета тихо постучали.

— Войдите, — сказал Рябинин, посмотрев на дверь.

В дверях появился старший приказчик Пётр Игнатьевич Захаров. Это был сухопарый человек лет сорока пяти в строгом, но заметно промокшем сюртуке — дождь шёл уже второй день, не переставая ни на минуту. В руках он держал картуз, с которого капала вода прямо на порог кабинета Рябинина. Его взгляд метался от Рябинина к Белозёрову, каждые несколько секунд возвращаясь к папке, лежавшей на краю стола.

— Проходите, Пётр Игнатьевич, садитесь, — Рябинин указал ему на деревянный стул напротив Василия. — В ногах правды нет. Тем более в такую погоду.

Захаров бочком прошёл к стулу, присел на самый край, аккуратно положив картуз на колени. Пальцы его, с тонкими, въевшимися чернильными пятнами на ногтях, заметно подрагивали.

— Я… я по первому вашему зову, ваше высокоблагородие, — сбивчиво заговорил приказчик, голос его слегка сипел. — Как узнал про Ермолая Степановича, так прямо лица на себе не нахожу. Благодетель ведь был! Столько лет у него в конторе… И ведь кто же это? Налётчики? Грабители? Говорят, весь сейф чистенько обчистили, все деньги выгребли?

Белозёров молча наблюдал за ним. Всё говорило о том, что Захаров боялся. И боялся он вовсе не судебного следователя.

Василий Игнатьевич наклонился вперёд, опёрся локтями о стол и посмотрел приказчику прямо в глаза.

— А кто вам сказал, Пётр Игнатьевич, что нас интересуют деньги? — спокойным голосом произнёс Белозёров.

Захаров запнулся на полуслове, рот его остался слегка приоткрытым.

— Ка… как же? — пробормотал он, моргая. — Налёт ведь… Кабинет разгромлен, шестнадцать тысяч наличными и золото…

— Забудьте про шестнадцать тысяч, — перебил его Василий. — И про золотые монеты забудьте. И про погром тоже. Это декорация для городовых. Нас с Аристархом Платоновичем интересует кое‑что другое. Куда делась главная конторская книга за последний год? И где папка с актами на владение северными землями?

Цвет лица Захарова мгновенно изменился. Из розовато‑серого от уличного холода оно стало землянисто‑бледным. Пальцы на картузе сжались так, что побелели суставы.

— Я… я не ведаю, ваше благородие, — пролепетал приказчик, судорожно сглотнув. — Конторские книги всегда у хозяина в сейфе лежали. Он сам за ними следил. Я только текущие счета вёл…

— Не лгите, — тихо, со сталью в голосе проговорил Белозёров. — Наш эксперт осмотрел замок «Арнгейма». Сейф не взламывали. Ермолай Степанович открыл его сам. Своим ключом. Посреди ночи. Он достал оттуда не деньги для грабителей, а именно эти документы. Кому он их показывал, Захаров? С кем у него была встреча?

— Пётр Игнатьевич, вы человек умный. Понимаете, что Гусятников мёртв. И тот, кто его убил, уберёт любого, кто встанет на пути. Если вы сейчас попытаетесь утаить правду — вы следующие, — заговорил Рябинин, поддержав Белозёрова.

Захаров судорожно вдохнул, закрыл глаза и откинулся на спинку стула, будто из него выбили весь воздух.

— Господи Иисусе… — прошептал приказчик, закрыв лицо картузом. — Я говорил ему… Говорил: Ермолай Степанович, не лезьте вы в это дело! Не делайте тайных записей!

Василий переглянулся с Рябининым.

Захаров достал из кармана помятый носовой платок, вытер лоб и несколько секунд просто молчал, собираясь с духом. В кабинете слышался только звук проливного дождя за окном да тяжёлое, прерывистое дыхание старшего приказчика.

— Рассказывайте, Пётр Игнатьевич. Всё до последнего слова, — произнёс Белозёров, не спуская глаз со свидетеля.

— Началось всё месяца полтора назад, — заговорил Захаров, нервно комкая платок в пальцах. — Повадился к Ермолаю Степановичу ходить один человек. Приходил всегда поздно, часов в девять вечера, когда контора уже пустела. С чёрного хода пробирался. Хозяин лично его встречал и в свой кабинет провожал.

— Как выглядел? — спросил Рябинин, доставая чистый бланк протокола допроса.

— Мужик средних лет, худой, небольшая борода. Одет постоянно в чёрное пальто и сапоги вечно грязные — то ли в земле, то ли в глине. Но видно, что не простолюдин, говорил всегда вежливо. И ещё с собой носил тяжёлый саквояж и футляр для чертежей.

— Кто такой, узнали? — поинтересовался Василий.

— Ермолай Степанович его при мне по фамилии не называл. Звал просто — «инженер». Очень похоже было, что это горный инженер был, из Петербурга или с Урала. Я однажды самовар им в кабинет заносил, так своими глазами видел: весь письменный стол завален картами северных земель, чертежами и камнями.

— Камнями? — Белозёров внимательно посмотрел в глаза Захарову. — Какими камнями?

— Обычные камни, ваше благородие. Они всегда в бумагу завёрнутые были. Инженер их моему хозяину показывал и про жилы что-то объяснял, золотые. Они всё время спорили. Ермолай Степанович даже кулаком по столу стучал: «Земли эти я под лесозаготовку брал! Если губернские власти узнают, что там на самом деле, мне их переоформить не дадут, выкупят за бесценок!»

— А инженер что? — вмешался Рябинин.

— А инженер твердил, что надо спешить. Говорил, что горные изыскания закончены и образцы собраны, а если не оформить права на недра в ближайшие недели, про них узнают другие люди. — Захаров вздохнул. — За три дня до этой страшной ночи они опять ругались. Инженер требовал от моего хозяина оригинал каких-то актов на северные земли и деньги на последнюю поездку. Ермолай Степанович сначала упирался, а потом согласился. Сказал, что достанет документы из сейфа в конце недели и передаст ему под расписку.

Белозёров переглянулся с Рябининым. Картина прояснялась с каждым словом приказчика.

— Значит, Гусятников сам открыл сейф, потому что ждал именно этого инженера, — проговорил Белозёров, связывая воедино все детали. — Или того, кто пришёл под его видом.

— Или тот, кто пришёл, точно знал про этот разговор, — мрачно добавил Рябинин и посмотрел на Захарова. — Пётр Игнатьевич, а где останавливался этот инженер в городе, вы знаете?

— Не ведаю, ваше высокоблагородие, — Захаров молитвенно сложил руки на груди. — Ей-богу, не ведаю! Но помню, как он однажды извозчику приказал ехать до Заречья. Сказал, что там у него временная комната снята.

— Заречье… — повторил Рябинин. — Трактиры и дешёвые ночлежки. Отличное место, чтобы затеряться человеку с картами золотоносных жил.

Рябинин положил перед Захаровым протокол допроса:

— Подпишите, Пётр Игнатьевич, и никому ни слова о нашем разговоре, — сказал судебный следователь.

— Конечно, ваше высокоблагородие. Я молчать буду, — закивал Захаров, подписывая протокол. — Я могу идти?

— Идите. И помните: никому ни слова, — ещё раз предупредил Рябинин.

Захаров вышел из кабинета.

— Выходит, Гусятников нашёл на своих участках золото, — произнёс Аристарх Платонович.

— Выходит так. Но точно мы не знаем. Надо искать этого инженера, — ответил Василий.

Дверь в кабинет открылась, и на пороге появились Воронов, Румянцев и Мохов.

— Доброго дня, — буркнул Воронов, стряхивая с себя воду. — Опять все вымокли с этим дождём.

Поздоровавшись и повесив мокрые сюртуки на вешалку, все прошли к столу.

— Захарова встретили на выходе из суда, — сказал Румянцев. — Рассказал что‑нибудь интересное?

— Рассказал, но сначала вы, — Рябинин посмотрел на Воронова.

Воронов достал из своей папки и положил на стол несколько протоколов допроса:

— Протоколы допроса по родственникам, если вкратце, никто ничего не знал. Но вот вдова Гусятникова, Аграфена Петровна, кое‑что любопытное рассказала.

Белозёров пододвинул к себе документы и нашёл протокол допроса Гусятниковой:

— Что она говорит? — спросил Белозёров.

— Рассказала про поведение мужа в последние два месяца, — ответил Воронов. — Аграфена Петровна говорит, что Ермолай Степанович последнее время был сильно нервным. Обычно спокойный и рассудительный, а тут вдруг стал раздражительным и дёрганным. Из дома почти не выходил, кроме вечерних встреч. А главное — стал хранить в сейфе большие суммы наличности, хотя раньше всё держал в банке. Ещё он продал два лесопильных завода под Костромой. Гусятникова говорит, что заводы ушли за бесценок.

— То есть выходит, он готовил крупную сумму, — сделал вывод Рябинин. — А те самые шестнадцать тысяч, что лежали в сейфе, и золотые монеты были всего лишь частью.

— Не только, Аристарх Платонович, — качнул головой Воронов. — Гусятникова сообщила, что за последнюю неделю он снял со счетов в банках больше сорока тысяч рублей и забрал из хранилища золотые монеты. Шестнадцать тысяч осталось в сейфе вместе с монетами. А куда делись остальные двадцать четыре, вдова не знает. Но она вспомнила один важный разговор. Недели три назад Гусятников вернулся домой поздно ночью и сказал ей: «Если выгорит всё, Аграфена, мы с тобой не просто богатыми будем. Мы всю северную губернию в кулаке держать будем. Никакие промышленники нам больше не будут указывать, что делать».

— Значит, он всё‑таки искал покупателей или инвесторов на северные земли? — произнёс Рябинин.

— Или выплачивал авансы за секретные горные изыскания, — возразил Белозёров. — Геология — дело очень дорогое. Экспедиция на север, наём специалистов, тайная доставка проб породы, взятки местным чиновникам за молчание… Деньги расходятся мгновенно.

Белозёров поднялся со стула, почувствовав, как от долгого сидения начинает болеть в груди. Он медленно прошёлся вдоль стола.

— Смотрите, что получается. Гусятников случайно узнаёт про золотую жилу на своих северных землях. Понимает, что сам разработку может не потянуть. Тем не менее он нанимает горного инженера для скрытной разведки. Тот привозит пробы, они подтверждают наличие богатой жилы. Купец начинает спешно собирать деньги, чтобы выкупить смежные участки и оформить исключительные права на недра, пока не проведали крупные промышленники.

— И тут про это узнаёт кто‑то ещё, — добавил Рябинин. — Крупный, сильный и совершенно безжалостный.

— Именно, — Белозёров замер у окна, глядя на проливной дождь. — Тот, кто не привык делиться. Зачем покупать земли у Гусятникова за миллионы, если можно просто уничтожить купца, забрать акты, сфабриковать векселя и забрать всё за бесценок?

— Значит, осталось найти этого инженера в Заречье, — произнёс Воронов. — Пока его не нашли люди этого неизвестного.

— Аристарх Платонович, — вернувшись за стол, Василий посмотрел на судебного следователя. — В протоколе вы указали, что изъяли из кабинета много документов. В том числе коммерческие реестры и копии земельных актов Гусятникова.

— Совершенно верно, — Рябинин посмотрел на Мохова. — Тихон, сделай милость, второй шкаф от двери, третья полка. Большая коробка с надписью «Гусятников».

Тихон сразу встал и через минуту уже вытаскивал из коробки большую пачку документов.

Василий посмотрел на объёмную стопку, вздохнул и принялся за работу. В кабинете наступила тишина. Все смотрели на Белозёрова.

— Ты что-то ищешь конкретное, Василий? — не выдержав, спросил Рябинин.

— Бумажный след, Аристарх Платонович, — ответил Белозёров, не поднимая глаз от документов. — Если купец готовил сделки такого размаха, он не мог обойтись без официальных разрешений. Даже чтобы скрыть истинную цель, всё равно необходимо получать разрешения.

Системное мышление Василия позволяло ему сопоставлять цифры и названия, формируя объёмную карту чужого замысла. Белозёров раскладывал перед собой выписки в строгом хронологическом порядке. Наконец он оторвал взгляд от документов:

— Вот, смотрите, — Василий Игнатьевич указал пальцем на одну из записей трёхмесячной давности. — Гусятников подаёт прошение на расширение границы своего лесного надела на одном из северных участков. Назначение — «заготовка строительного леса». Стандартная процедура, стоимость минимальная.

— Вполне обычное дело для купца, занимающегося древесиной, — заметил Румянцев.

— Вполне, — согласился Белозёров. — Но перейдём на месяц вперёд. Гусятников подаёт дополнительное прошение в горное управление. В нём он просит предоставить ему преимущественное право на «разработку строительного камня и сланца» на тех же самых землях. И ссылается на малоизвестную статью Устава о промышленности. И ещё, — Василий посмотрел на Румянцева. — Он подал прошение не как лесопереработчик, а как потенциальный промышленник. Он закрепил за собой право на любые ископаемые, если таковые будут обнаружены в границах надела.

— Хитрец, — усмехнулся Рябинин. — Под видом дешёвого гравия и сланца он фактически зарезервировал за собой всё, что найдёт в земле!

— Да, — кивнул Белозёров. — Но сейчас важно другое. Чтобы окончательно закрепить право на добычу всего, что есть в земле, требовалось заключение горного специалиста. Ему нужен был акт изысканий. Гусятников всё подготовил и похоже собирался отправить папку с документами нарочным прямо в Министерство в Петербург.

— И эта папка лежала в его сейфе в ночь убийства, — сделал вывод Рябинин.

— Да, — кивнул Белозёров. — И теперь у нас есть подтверждение: Гусятников был на шаг от того, чтобы стать владельцем золотого месторождения. Но кто-то в губернском правлении или в нотариальной конторе успел увидеть эти документы и понял, какую ценность представляют эти северные угодья.