10

После летней сессии и практики иногородние и иностранные студенты разъезжались по домам. Алена купила билет на второе августа. Маринка собиралась на Черное море. С большим удовольствием Алена поехала бы с подругой, но родители не поняли бы. Да и сестра скучала.

Ах, как не хотелось уезжать из Москвы! Алена обожала летнюю полупустую столицу. И как она почти целый месяц будет без Левки, как? Что-то придумать, сочинить какую-нибудь историю, соврать – так, чтобы поверили?

Вот Луцка оставалась в Москве. Счастливая!

Луцка здорово изменилась. Перестала красить волосы в оранжевый, перестала рисовать на глазах дикие стрелы. Теперь она выглядела как пай-девочка: скромный хвостик, чуть подкрашенные ресницы.

– Девочка-одуванчик, – смеялась Марина.

Маленькая худенькая Луцка была похожа на подростка четырнадцати, не больше, лет.

Влюбленность ее не прошла, но стала какой-то неотъемлемой частью, как рука или нога со старой хронической травмой: иногда боль утихала, а иногда становилась навязчивой, но со временем уже не такой острой.

– С этим можно жить, – горько вздыхала Луцка.

– Господи, какие же вы, девки, дуры! – стонала Марина. – Что одна, что другая – два сапога пара!

Луцка жалобно всхлипывала и соглашалась, а Алена фыркала и делала вид, что к ней это не имеет никакого отношения: при чем тут она?

Однажды Луцка примчалась внезапно, поздно.

Девочки были уже в кроватях, как в дверь раздался нетерпеливый настойчивый стук.

За дверью стояла запыхавшаяся, красная Луцка с горящими глазами.

– Меня взяли! – с порога закричала она. – Меня взяли, вы слышите?

Ничего не понимая, сонные девицы растерянно хлопали глазами.

– На роль! – вопила Луцка. – Меня утвердили!

Сон как рукой сняло. Девочки вскочили с постелей и бросились к Луцке.

Луцка ревела, а вслед за ней заревели и Алена, и Марина.

– Как, что, куда? Что за фильм, у тебя были пробы? И ты молчала? Вот же зараза! Нет, нет, правильно, мы не в обиде! Конечно, чтобы не сглазить, мы понимаем!

Поплакав и наобнимавшись, наконец успокоились и плюхнулись на кровать. Луцка принялась за рассказ.

Смотреть студентов приходили полгода назад. Отобрали несколько девочек, разговаривали с ними, делали фотографии, а потом сказали, что надо ждать. И честно признались, что шансов немного. Пробуются и известные актрисы, и неизвестные, и студентки, и старшеклассницы из обычных московских школ, и даже случайные девочки, остановленные на улицах.

Сценарий был написан по роману известного русского классика, и счастливице предстояло играть юную воспитанницу графини – бедную сироту, взятую на воспитание в богатый дом.

Разумеется, судьба сироты была сложной и даже трагичной, но в итоге заканчивалось все хорошо: юная дева, пройдя тяжелый путь, выходила замуж. Ее судьба обещала быть счастливой.

– Точно! – вопила Маринка. – Это же прямо твоя личная, собственная история! Ты – сирота, у тебя безответная любовь, а потом… – осеклась Марина.

– А что потом – пока неизвестно! – рассмеялась Луцка. – Но, девочки! Я уже счастлива!

Через три месяца Луцку пригласили на пробы на «Мосфильм». А еще через пару недель подтвердили: мол, вы одобрены, ждем тогда-то и тогда-то.

Конечно, роль не первого плана, но точно второго. А это уже – ой, какое счастье!

Главного героя, в которого влюблена сирота, играл известный советский актер, и, держа паузу и интригу, Луцка шепотом назвала фамилию актера.

Марина присвистнула. Алена актера не знала, но, видя лицо русской подруги, тихо ойкнула.

– Это точно, обратного хода не будет? – теребила вопросами бедную растерянную и счастливую Луцку Марина. – Ты подписала что надо? Ну, договор или что у вас там?

Луцка кивала и твердила как заведенная:

– Я должна справиться. Я должна справиться. Я не могу их подвести!

Марина махнула рукой:

– Справишься, деваться-то некуда! А роль сложная?

Луцка замотала головой и улыбнулась:

– В том-то и дело, что нет! Я там без конца плачу, а если не плачу, то брожу по саду с несчастным лицом!

– Что, роль без слов? – расстроилась Марина.

– Ну, конечно, есть сцены, где я говорю! – затараторила Луцка. – Даже сложные! Где, например, я объясняюсь герою в любви. Есть сцены, где я ругаюсь со своей попечительницей. Она-то мечтает выдать замуж за красавца свою собственную дочь, а тут какая-то неблагодарная сирота!

– Это она делает тебе гадости и строит козни? – нахмурилась Марина. – Эта твоя благодетельница?

– А что это – благоде… детельница? – растерялась Луцка. – И что значит «строит козни»?..

Летом начинались съемки, и умная Марина тут же сообразила, что жить Луцке лучше у них: до «Мосфильма» рукой подать.

– Девочки разъедутся, а уж с Гавриловной мы договоримся, не сомневайся! Гавриловна у нас вот где, – и Марина сжала кулак.

Луцка испуганно кивнула.

Ночью Луцка спала плохо, тревожно, вертелась и всхлипывала. Алене уснуть не удавалось. Она трогала Луцкин лоб – не заболела ли, – но нет, лоб был холодным, а руки и ноги вообще ледяными.

Поняв, что не уснет, Алена притулилась к стене.

«Остаться бы здесь, в Москве, с Луцкой», – думала Алена.

И что? Караулить телефон, прислушиваться к шагам в коридоре, каждые три часа бегать к автомату? Снова натыкаться на тонкий, уставший, недовольный и явно осуждающий голос его матери?

Да уж, лучше не придумать…

Нет, надо ехать. Купить подарки и ехать. В конце концов, надо иметь гордость и достоинство, как говорит Марина, а не превращаться в половую тряпку Гавриловны.

Алена поморщилась. Образ был сильным: огромная, неподъемная личная тряпка Гавриловны была сделана из старого мешка из-под картофеля. Может, мыла она и прекрасно (в чем девочки сильно сомневались), но и воняла знатно – после так называемого мытья полов дух в коридоре стоял кошмарный.

В ведро с водой Гавриловна добавляла хлорку, которой обильно посыпала и туалеты, и душевые.

– А душевые зачем? – вопили студенты. – Зайти же нельзя, с ног сшибает!

– Зато холерой не заболеете, – с достоинством отвечала Гавриловна, – и брюшным тифом.

Какой тиф, какая холера в Москве конца двадцатого века? Оставалось только смиряться и смеяться…

«Так что же делать? Найти в себе силы и уйти от Левки, закончить эту историю? Закончить решительно, переболеть, пережить – и попробовать быть счастливой…»

Алена понимала, что с ним ничего не выйдет. Ничего хорошего не получится – ни крепких отношений, ни уж тем более семьи и верного брака. Левка не готов, у него и в мыслях этого нет, и его, наверное, можно понять: им еще рано жениться и становиться родителями. Но через два года она уедет, окончит институт и уедет домой, – и все тут же кончится. Для него тем же днем. А Алена еще долго будет страдать.

Но если бы он действительно любил ее и не мыслил без нее жизни? Если бы он любил ее так, как любит его она?

Ну да, все девицы хотят замуж. А все парни мечтают о свободе.

Да если бы даже… Ну, представить, нафантазировать, придумать, – что бы из этого вышло, что получилось бы?

Например, у него скоро будет отдельная однокомнатная квартира. Он купил машину – пусть старую, потертую…

– Но это только начало, – видя ее разочарованный взгляд, рассмеялся Левка.

Не обиделся, не разозлился, а рассмеялся. Потому что был уверен, что именно так и будет.

– И «Мерседес» будет, и «Кадиллак». Что, не веришь? – усмехнулся он.

Алена пожала плечом:

– Разве это главное…

В ответ только напряглись скулы и сжались в полоску губы.

– Тебе не понять, – наконец зло бросил Левка. – Ты же у нас иностранка!

С презрением бросил, с пренебрежением.

Ему хотелось быть обеспеченным. Левка как мальчишка мечтал о богатстве, о квартире с высокими потолками и огромными окнами…

– Думаешь, жалкая однушка – это предел мечтаний? Вид из окна, понимаешь!.. Не помойка, не раздолбанные качельки, где по ночам пацанва пьет портвейн. Вид из окна! На зеленый парк или реку, по которой медленно плывут прогулочные пароходики…

Деньги для него – главное? Или он просто хотел вылезти из «того дерьма, где прожил детство и юность»?

– И соседи, понимаешь, со-се-ди! Не пьянь дядя Вася, лупящий сковородкой тетю Дашу, от криков которой мы просыпаемся. Не многодетные Васильковы – ободранные, оборванные, с зелеными соплями и обязательно вшивые, вечно голодные и клянчащие хлебушко, – которые потом еще и не уходят, ждут, пока им положишь «что-то на хлебушко».

Левка мечтал о модных вещах, хорошей обуви, красивой машине. О дорогих ресторанах, а не о тех, которые мог себе позволить. Он уважительно говорил о богатых – и с пренебрежением о бедных.

У них были совершенно разные ценности, и это Алену коробило, расстраивало и пугало.

Ее многое коробило, на то они и разные люди… Но она любила его. А он?

– Я привык к тебе, Аленка, – смеялся Левка. – Привык больше, чем нужно. А это плохо.

– Почему? – удивлялась она.

Он внимательно, с нежностью, смотрел на нее и, вздыхая, говорил:

– Потому что ты дурочка, Аленький. Маленькая глупая девочка. Хоть и пытаешься выглядеть умной и взрослой… Ты что, хочешь остаться в Москве?

Алена неуверенно кивнула:

– А почему бы и нет? Я люблю Москву, мне здесь нравится… – Она растерялась и замолчала: кажется, аргументы кончились.

Ну не вопить же сейчас о своей безумной любви, ради которой она готова на все! Ради него, Левки Царева – человека не очень хорошей, если честно, репутации, – она готова на все… Это было бы правдивей. Но он ненавидел признаки истеричной натуры, его коробили женские слезы и сопли. С ним было сложно. У него часто менялось настроение, никогда нельзя было знать, на что среагирует. За секунду он мог взбеситься и заорать, и тут же попросить прощения. На ровном – уж Алене казалось, что совершенно точно на ровном, – месте он мог сузить губы и надолго замолчать: на час, на три, на день, на неделю.

Мог просто сухо сказать:

– Не трогай меня. И вообще, оставь меня в покое.

Вот это, кстати, было самым обидным. Будто она бегала за ним, караулила, устраивала засады!

Алена научилась принимать его странные отъезды. Свыклась с отсутствием объяснений. Она ему не жена, все так. Но… в глубине души вполне допускала, что даже если бы она была его женой (она или другая женщина), вряд ли он делился бы с ней чем-то, открывал свои тайны.

– Любимая поговорка: меньше знаешь – крепче спишь, – шутил Левка.

Кстати, с этим она была согласна! Алена и не требовала подробностей, зачем ей подробности? Мучило другое: раз он что-то скрывает, внезапно и неожиданно куда-то срывается, – значит, занимается чем-то запрещенным, криминальным… Тем, что карается.

* * *

– Ты удивишься, – вдруг сообщил ей Левка, – я восстановился в институте!

Сообщил небрежно, со смешком, будто над самим собой насмехаясь.

Алена обомлела, обрадовалась. Охала и ахала, прыгала вокруг, танцевала, смеялась. Светилась от счастья.

Он смотрел на нее с удивлением и легким пренебрежением, а потом сказал:

– Не понимаю, чего ты так радуешься? Это вообще для дела. И не придумывай себе всякие сказочки и глупости, все останется как было. И в институт ходить за ручку мы не будем, ты меня поняла?

Ну и пусть не за ручку. Зато теперь она могла видеть его каждый день! Пусть через день, ее это тоже устраивало. Видеть, говорить – вот что было главным! Он – снова студент, а это значит, забудет про свои дела-делишки, получит профессию и будет жить как все люди!

В голове мелькало: «А в этом есть и моя заслуга! Сколько я ему говорила, что нужно восстановиться, вернуться – ради будущего, ради нормальной жизни!»

Душа ликовала, Алена была счастлива.

Но… ничего не изменилось. Почти ничего. Нет, он иногда забегал, заскакивал в институт. Пил кофе в буфете, иногда играл в настольный теннис в рекреации, болтал со старшекурсниками, с преподавателями, и… Исчезал. Ни на каких лекциях и коллоквиумах замечен не был. Да и на экзаменах тоже. Но в его зачетке стояли вполне осязаемые четверки и тройки. Хвостов у студента Льва (в отличие от других, даже более прилежных) не было.

Однажды, сильно на что-то обидевшись, Алена резко высказалась.

Левка угрюмо посмотрел на нее.

– Со мной так не надо, – тихо, но твердо сказал он. – Никогда, поняла?

Алена испуганно кивнула.

Она и вправду поняла. С ним так нельзя. С другими можно, но не с ним. В их семье папа был бесспорным авторитетом. Ссоры случались, в какой семье не бывает ссор? Мама не кричала, но сухо и чеканно, ледяным тоном выставляла отцу претензии. Отец на это – так же тихо, чтобы не слышали дети, – оправдывался. Извиняться он не любил. Вскоре наступал мир, но несколько дней мама держала лицо и отвечала односложно. После серьезных ссор отец приходил домой с букетом цветов, коробкой пирожных, а то и приглашал маму в ресторан. И неизменно получал прощение.

Алена подумала, что с ее Левкой такое не пройдет. Он не умел признавать вину.

В общем, никаких перемен не случилось. Если они пересекались, он максимум махал рукой: типа, привет! После таких приветов очень хотелось плакать.

«Он не такой, как все, – убеждала она себя. – Но ты полюбила именно его – такого непростого, колючего, странного, непонятного, неласкового».

Впрочем, последнее точно неправда: ласковым он был. Даже очень ласковым, только в других обстоятельствах.

В тех обстоятельствах он не был ни сухим, ни колючим, ни непонятным. Он был самым нежным, самым терпеливым, самым трепетным. Он шептал ей такие слова, что она почти теряла сознание.

Впрочем, какой у нее был опыт? Но она, как женщина, чувствовала, даже была уверена (и откуда такая уверенность?): в тех обстоятельствах он был самым лучшим.