11

Девочка родилась в срок, не заставляя нервничать и без того нервную родню.

– Чудесная девочка! – сказала румяная, как персик, педиатр. – Глаз не отвести! Пухленькая, глазастая, а какая крикунья! Кричит громче всех в отделении! Я очень люблю активных детей, а то есть такие слабаки, пищат как мыши и грудь не берут.

– А наша? – с тревогой спросила новоявленная бабушка.

– Ваша? – рассмеялась педиатр. – Ваша не берет: хватает! Ищет за полчаса до кормления! И кричит, кричит, требует! Поднесешь – хватает, как жадный щенок… Бедная мать! Грудь-то болит, да еще трещины…

Дедушка с бабушкой переглянулись.

Новообразованный дед кашлянул и строго спросил:

– Когда мы можем их увидеть?

– Так через полчаса и зайдете, как кормление кончится. На кормление мы не пускаем, – улыбнулась педиатр.

Полчаса спустя дедушка с бабушкой осторожно, на цыпочках, зашли в палату. Алена спала. На ее бледном исхудавшем лице застыла гримаса усталости.

Внучка лежала тут же, на пеленальном столике. Сытая девочка бодрствовала, водила глазками и, в отличие от замученной матери, выглядела очень довольной жизнью.

Пани Ковачова подошла к ней и стала внимательно и пристально рассматривать. И что хорошенького нашла в ней доброжелательная румяная врачиха? Пани Ковачова ничего хорошенького не заметила. Обычная девочка, в меру упитанная, щекастенькая, с редкими бесцветно-серыми, мышиного цвета, волосиками, молочными серыми глазками, пуговичным, как у всех младенцев, носиком и круглым кукольным ртом. Обычный ребенок, ничего примечательного. Пани Эва отлично помнила своих только рожденных детей, Алону и Данку.

Обе темноволосые, кудрявые, смуглые. С длинными, темными, загнутыми ресницами, прямыми носами и ярко-красными, как нарисованными, губами. Но если честно, особенно хорошенькой была Данка, младшая. Вот уж кто был похож на красивого пупса! Вся больница бегала смотреть на черноволосую девочку. Данка и выросла настоящей писаной красавицей, а старшая, Алонка, – милой, приятной, и все-таки довольно обычной.

Пани Эва была человеком реалистичным. И знала, что красота ничего не определяет. Определяет судьба, написанная где-то сверху… Вот ее старшая разве что синими глазами хороша. Конечно, у нее еще и густые темные волосы, и отличная белая кожа… Но, если по-честному, – высоковата, угловата и совсем не кокетлива. А парня нашла – загляденье! И умница, и красавец, и смотрит на жену, как на принцессу.

Младшая – Данка – красивая, стройная, хорошего роста. Ухажеров полно, а постоянного парня нет.

«Господи, о чем я! Она же совсем девочка, наша Данка!» – отругала себя пани Эва и переключилась на внучку.

Девочка широко зевнула, наморщила носик и, неожиданно громко, без всякого намека на недовольство, раскричалась.

Тут же проснулась Алена: встревоженная, беспокойная, суетливая. Вскочив с кровати, схватила девочку и принялась укачивать. Отцу и матери просто кивнула. Теперь, когда она стала матерью, все остальные отошли на задний план – муж, родители, сестра… Впрочем, муж на первом никогда и не был, но эта участь его вполне устраивала.

От больницы ехали минут двадцать. Молчали.

– Жалко ее, – всхлипнула пани Эва. – Измученная, слабая.

Пан Ковачов недовольно фыркнул:

– Ну хорош! А у всех остальных не так, по-другому? Два дня как родила, а ты хочешь, чтобы она танцевала? – И он с осуждением покачал головой. – Да и помощников куча! Мы, Матей, Данка! Вспомни, как мы с тобой вдвоем!..

– Не придумывай! – возразила пани Эва. – Когда родилась Алона, приехала моя мама и прожила у нас пять месяцев.

– Пять? – удивился пан Ковачов. – Всего пять месяцев? А мне казалось, пять лет.

Поморщившись, жена махнула рукой. Юмор мужа ей никогда не нравился.

– А когда родилась Данка, – вздохнула пани Эва, – тогда да, мы были одни. Но нам помогала Алона. И няня, между прочим! Няня гуляла по четыре часа, а за это время я переделывала все дела… И еще умудрялась поспать.

Она задумалась, а через пять минут спросила:

– Скажи, а ты понял, на кого похожа малышка? Мне кажется, – она замялась, – ни на кого. Алонка яркая. Матей красавчик. А девочка – бесцветная какая-то, белесая… Ни бровей, ни ресниц, ты заметил? Некрасивая девочка, – повысив голос, сказала она. – Как не нашей породы.

– Да как ты можешь? – возмутился пан Ковачов и передразнил ее: – «Не нашей породы»! Нашлась графиня! Порода у нее, видите ли! Какая порода, Эва? Ты не забыла, откуда ты родом?

Она хмыкнула, ничего не ответив.

– Ребенок как ребенок, – продолжил пан Ковачов. – Обычный хороший ребенок. Тебе и врачиха сказала: прекрасная девочка! «Не похожа»… Я смотрю, у тебя сплошные красавицы!

– Так же, как и у тебя, между прочим, – хмыкнула пани Эва и спросила: – Слушай, а Матей у Алоны был? Что-то она ничего не сказала.

– Матей в командировке, – ответил пан Ковачов, – позавчера уехал.

Жена качнула головой и усмехнулась.

– В командировке! А мог бы и не ехать в командировку! Когда жена вот-вот родит…

И, снова покачав головой, отвернулась к окну.

Да глупости все это. Красивая, некрасивая. Яркая, неяркая. Была бы здорова их кроха, а все остальное – полнейшая ерунда.

И куда ее понесло? Старость, наверное, а точнее – климакс.

* * *

Ни в какую командировку Матей не уехал. Соврал.

Соврал, потому что боялся встречи с Алоной и новым членом семьи, родившейся дочкой. Его дочкой, как он обещал. Ему казалось, что ему все равно, КТО производитель этого ребенка. Пока ребенок, невидимый и незнакомый, был в утробе матери – его любимой женщины, так и было. А когда подошло время, Матей испугался и сбежал накануне родов. Подлость, трусость? Безусловно!

Он повторял как мантру:

– Мне нужно время.

Сколько времени тебе нужно, храбрый Матек? Полгода, год, пять? Он не знал. Знал одно: ему страшно войти в палату к жене и взять на руки этого ребенка. Вдруг он похож на отца…

Он снял номер в гостевом доме, в дальней деревушке у подножия Карпат. Расстояние от деревушки до дома было не таким уж большим, но расстояние между ним и Алоной сейчас было огромным.

А если ребенок похож на отца и Алона, увидев это, вспомнит его и… Что «и»? Уедет в Москву? Прогонит – или разлюбит, будет просто терпеть?

«Разлюбит. Ну, рассмешил».

Матей криво усмехнулся.

Разве она говорила, что любит его? Или обещала полюбить? Не было этого. А было одно: отчаяние, стыд и унижение брошенной беременной женщины. И еще непонимание, как дальше жить. На что, где? Отец ребенка в тюрьме, она оканчивает институт, из общежития ее попросят, а денег нет. Родителям сказать правду невозможно, это их просто убьет. Вот она и согласилась, понимая, что в Москве ей не выжить. Деньги на съем квартиры, деньги на ребенка, на еду… Надо было возвращаться домой – там семья, квартира, родители.

Ужасное положение, можно сказать, кошмарное, лютому врагу не пожелаешь.

И тут подвернулся он, очень удобный жених. Жених, готовый на все, лишь бы она была рядом. Взять с чужим ребенком, смириться с ее нелюбовью, только бы они были вместе, только бы с ним, только бы, только бы…

«На что ты, Матей, подписался? Сам не понял. А сейчас, когда она родила, дошло, значит? И что дальше, что будешь делать? Скрываться в горах?

А ты трус, Матей. Хорошо замаскированный трус. И обычная сволочь. Корчил из себя благородного, а на деле – дерьмо.

Бедная, бедная Алонка! Как тебе не повезло! Один сволочь, второй… за что тебе это?

Да нет, не ври, Матей, себе хотя бы не ври. Да ты рядом с ним… Никто. Потому что было что-то в этом Цареве, было. Чувствовалось, что он другой, особенный, не такой, как все. Сила духа в нем чувствовалась, наглая и настойчивая уверенность. Бесстрашие, наплевательство, сопротивление».

Столкнувшись с Царевым взглядом – спокойным, считывающим, – любой ощущал, что он все про него знает. Даже мысли. Он моментально оценивал, и, скорее всего, не ошибался. И с ним считались. Все, от студентов до профессоров. Ему улыбались, кто заискивающе, кто – подавляя страх. Но всегда уступали дорогу.

И бабы от него млели, от юных и бестолковых первокурсниц – до хорошо поживших и все понимающих буфетчиц и педагогинь. Увидев его, подтягивались, выпрямляли спину, вытягивали шеи, одергивали жакеты. Ходили слухи, что, когда Царев был первокурсником, в него влюбилась молоденькая лаборантка, недавно вышедшая замуж. Лаборантка влюбилась, развелась с хорошим мужем, ушла из его квартиры, сняла койку у какого-то деда и была счастлива. А когда Царь бросил ее, пыталась покончить с собой. Слава богу, откачали, да и вены по счастливому незнанию она порезала неправильно. Но сколько было разговоров, сколько сплетен!

«А ведь его, этого чертова урода, никто в лицо не обвинил! Боялись – или считали, что ни при чем?»

Почему его нежной и тихой Алоне попался именно он – этот жулик, фарца, простолюдин? Какая была в нем сила, какое притяжение? Ответов у Матея не было, да и вопросы были риторические. Ни перенимать, ни подражать, ни разгадывать магические секреты Матей не собирался. Да разве это возможно?

Слышал однажды – не про Царя, нет, – просто в троллейбусе болтали две женщины.

– От него так мужиком пахнет! – громко шептала одна. – Не пахнет: несет! С ног сшибает, понимаешь?

Вторая вздохнула и покачала головой, в голосе послышалось разочарование:

– А со мной такого никогда не было…

– Бедная, – посочувствовала первая. – Не повезло…

– А может, наоборот? – грустно пошутила вторая. – Вон как ты страдаешь!

Матей напряг слух и чуть наклонился, чтобы услышать ответ.

– Ни на миг, ни на секунду не пожалела! – страстно прошептала первая. – О чем ты, какие страдания по сравнению со всем остальным?

Троллейбус остановился, открылись двери, а Матей все стоял и думал, что это значит – по сравнению со всем остальным? Тогда он остановку свою чуть не проехал: рванул к выходу, соскочил с верхней ступеньки, чуть не грохнулся.

На улице выдохнул и рассмеялся: вот же придурок! Слушает каких-то теток, расстроился, что не расслышал, смешно. Совсем голову снесло от любви. От любви к его неповторимой Алоне, которая здесь стала Аленой.

Матей прошелся по молодому, недавно высаженному парку (скорее даже леску), сорвал большую красную сыроежку. Понюхал ее, размял в руке хрустящую полую ножку, глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на темнеющее небо, на котором постепенно, одна за другой, загорались мелкие алмазные звезды, и пошел к отелю. Все, хватит прятаться. Да и смысл? От себя все равно не уйдешь, а он не подонок. Может быть, трус, но точно не сволочь.

И вообще, не нужно откладывать казнь.

Господи, какой же он идиот! Какую казнь, при чем тут казнь? У него радость – родилась дочь! Его Алона родила дочь, и у них все нормально! Он примет эту девочку, полюбит и станет ей самым лучшим отцом. Потому что главное – счастье и спокойствие любимой. А для этого он сделает все.

* * *

Матей еле прорвался в больницу, куда его не хотели пускать: еще бы, время посещений давно закончилось.

– Ужин прошел, все готовятся ко сну. В общем, пан, приходите завтра.

Девушка, терпеливо объяснявшая прописные истины, уступать не собиралась и начинала терять терпение.

Уж как он ни уговаривал ее, как ни увещевал, как ни умолял, она была непоколебима. Молодая, неопытная… Пожилая бы точно пустила. Но не устраивать же скандал!

Матей вышел из холла больницы, сел на лавочку и закурил. Курил он крайне редко, в минуты сильных душевных волнений. Домой идти не хотелось, но становилось прохладно, и он поднял воротник куртки.

Дверь открылась, и на улицу вышла немолодая полная женщина в белом халате. Она села рядом, достала пачку сигарет и зажигалку, смачно закурила и посмотрела на Матея.

– Чего сидишь? – поинтересовалась она. – Сторожем устроился?

Ему вдруг стало смешно, и он объяснил свою ситуацию.

Женщина докурила, бросила окурок в урну и со вздохом сказала:

– Ну, пойдем, молодой папаша. Провожу тебя до палаты, полюбуешься на своих. Только недолго, слышишь? Мне тебя еще вывести надо. А что до этих, молодых, – она вздохнула. – Да что они понимают! Звонкие все да шустрые, а сердце еще не проснулось.

Женщина провела его темными коридорами и боковыми, пахнувшими табаком, лестницами. На некоторых этажах было так тихо, будто закончилась жизнь. Но на этаже, где они притормозили, тихо не было: там пищали, кряхтели и орали младенцы.

Матей стоял у палаты, не решаясь открыть дверь.

Он обернулся на добрую женщину, словно ища поддержки. Она постучала пальцем по наручному циферблату, и Матей тихонько постучал – вдруг уже спит? – и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

В палате стоял полумрак, горел маленький стенной светильник. Его жена лежала с закрытыми глазами: спала, дремала?

Матей тихо позвал ее:

– Алонка, милая!

Она тут же открыла глаза, увидела его, улыбнулась, заплакала и протянула к нему руки:

– Матей!..

Они обнялись, и он поцеловал ее бледное усталое лицо, холодные руки, спрашивая:

– Тебе холодно, ты замерзла?

– А девочка? – всхлипнула Алена. – Ты возьмешь ее на руки?

Матей вздрогнул, горячая кровь бросилась ему в лицо, обдала жаром, и он забормотал, быстро, рассеянно:

– Да-да, ну конечно! А можно?

Люлька с девочкой стояла в метре от кровати. Матей навис над ней, не в силах решиться.

– Она же проснется, – беспомощно сказал он. – Я ее разбужу!

Алена медленно покачала головой.

Что это значило? Он не понял, но все-таки наклонился. Медленно и неловко поднял крепкий тяжеленький сверток, прижал к себе и снова посмотрел на Алену.

– Тебе нравится? – тихо спросила Алена. – Она тебе нравится?

Свет был тусклым, а ребенок запеленатым до подбородка, и на головке шапочка, сползшая по самые бровки. Разглядеть ее было нельзя, невозможно. Только почувствовать тяжесть, тепло и сладкий, неповторимый, молочный запах: запах младенца. Матей наклонился, вдохнул его, провел губами по теплой щечке, и тихо сказал:

– Очень. Она мне очень нравится. А как иначе? Она же моя.

Что он почувствовал, впервые малышку взяв на руки?

Нет, не ослепительное яркое счастье отца, державшего свое продолжение. Не было и дикого биения выскакивающего из груди сердца. Матей не ощутил, что перехватило горло и стало трудно дышать. Ему не захотелось громко, по-идиотски, закричать во весь голос: «У меня родилась дочь!» Хотя это было бы простительно…

Он не повторял жене, как заведенный, «спасибо за дочь», как делают многие. Просто молча смотрел на девочку, не вглядываясь и не пытаясь разглядеть ее личико, ее черты, сравнить ее схожесть с тем, с другим. Нет.

Он просто испытывал нежность. Нежность к такому хрупкому, беззащитному созданию, рассчитывающему только на них, своих родителей, потому что ближе, роднее и сильнее никого не было. Они, эти люди, были теперь навсегда.

В любой момент, в любую секунду готовые защитить, броситься на помощь, вырвать из лап неприятностей, взять их на себя. Оберегать, охранять и, осторожно направляя, быть всегда рядом. В детстве – на расстоянии вытянутой руки, а может, и ближе, просто чтобы слышать ее дыхание. А в юности и дальше – стоять за спиной: несгибаемо, вечно, пока не придет их печальный и естественный час. Но и тогда, в те черные дни, и даже потом, когда печаль понемногу отпустит, а горе отступит, – она все равно будет чувствовать их. Спрашивать мнения, советоваться, предполагать, как бы поступили они, ее родители, ее самые верные и надежные друзья. И вот тогда, спустя годы, когда пройдет целая жизнь, – наконец осознает и поймет, кем они были для нее.

– Хорошенькая? – с улыбкой спросила Алена. – Нет, скажи! Она правда хорошенькая или мне кажется?

Честно говоря, девочка ему показалась обычной, ничего примечательного. Ни длинных темных волос, ни круто загнутых ресниц, ни яркого, словно малинка, ротика. Она была славной, крепенькой даже на вид, и точно на ощущение.

– Тяжеленькая такая посылка, – улыбнулся он. – Увесистая!

Он понял, что жена разочарована: не таких слов она ожидала.

Что значит – увесистая? И это все? Алена обиделась, но виду не подала. Кажется, мама думала так же… Ребенок и ребенок, лишь бы был здоров.

Но Алене она казалась красавицей. Это они, родственники, ничего не понимают. А Алена уверена. Потому что видела других деток из соседних палат. Разве кто-то сравнится с ее дочкой?

Матей все понял, спохватился, видя, как темная тень пробегает по Алениному лицу.

– Да, настоящая красавица! – торопливо добавил он. – Не просто хорошенькая, а именно красавица! Ты что, сама не видишь?

Алена закрыла лицо руками и счастливо рассмеялась.

– Да нет, я вижу. Конечно, вижу! Но я знаю, что матери необъективны! Вот и хотела проверить, ну, подтвердить!

«Глупенькая моя девочка, – подумал Матей. – Да кто же тебе, матери, скажет другое? Что девочка у тебя обычная, рядовой такой ребенок, да и вообще – о какой красоте можно говорить, когда ребенку три дня от роду? Здорова, и слава богу, а с красотой разберемся потом».

Позже, уже бредя по ухоженному больничному парку, Матей размышлял:

«Хорошо хоть, хватило ума не сказать „а на кого дочка похожа?”. Ну это еще впереди», – вздохнул он.

Все впереди, и вопросы типа: «А на кого у вас похожа дочка? Ну надо же, ни в мать, ни в отца!»

Он предвидел эти вопросы, так сказать, предвкушал. И его заранее передергивало. Только бы не на него, не на этого уркагана, не на Царя. Хорошо бы на Алонку: она яркая, темноволосая, синеглазая. Можно на тещу, та тоже вполне. На тетку Данку, та о-го-го. Или на деда – он не красавец, но мужчина видный, фактурный, на него до сих пор заглядываются дамы.

Только не на того. Но надежда есть: его мышино-серые гены наверняка проиграют ярким генам Ковачовых.

Но самое главное – самому не искать в ней черты биологического отца. Забыть о его существовании.

Его просто не было.