10

В посольстве расписали без промедления: еще бы, невесте скоро рожать.

– И где вы были все это время? – покачав головой, не удержался ехидный консул.

– Писали диплом, – сухо ответил Матей. – Уважительная причина.

В начале июня Алена защитилась. Защитилась на «отлично», получив, разумеется, красный диплом.

На шестнадцатое июня были куплены билеты на поезд: купе на двоих, вернее, на троих.

Луцка была на очередных съемках где-то у черта на рогах, в Смоленской области, и проститься с ней не удалось.

Марина собиралась навестить своих (пусть страшно неохота, но выбора не было), а уж потом выходить на работу. Повезло: сняла комнату рядом с научным институтом, где и собиралась работать. Брали выпускников Керосинки легко, да и нефтехимик – профессия будущего.

Провожали молодоженов ребята из чехословацкого землячества, Ян и Адам. Вещей с собой было так много, что растерянная Алена беспомощно разводила руками: господи боже, и откуда такое количество?

Нет, это были не шмотки, их-то как раз было мало – перед отъездом Алена все раздала.

Девочки смущенно заглядывали в двести тринадцатую, спрашивая ненужные старые вещи. Явилась и тяжелая артиллерия – Гавриловна собственной персоной. Бесцеремонно отодвинув «плюгавок», вахтерша резко толкнула дверь и заорала:

– Ален, я пришла! Ну, че? Собрала?

«Плюгавки» вздохнули и молча разошлись. Запыхавшаяся Гавриловна, расставив больные толстые ноги и беззастенчиво демонстрируя длинное бежевое трико, по-хозяйски шуровала по открытым чемоданам и сумкам.

– Ну? – вопрошала она с нажимом, доставая из раскрытого чрева чемодана очередную тряпку. – И зачем тебе это старье? Чего тащить в такую-то даль?

Словно немного брезгуя, она держала кофту или брюки двумя пальцами, не сводя глаз с замученной Алены.

Алена махала рукой:

– Забирай!

Вступать с наглой бабой в дискуссию не было сил, и плевать Алене на все эти джинсы, кофточки и майки. На все плевать. В голове стучала, колотилась и не выключалась всего одна мысль: поскорее бы уехать из этого города. Унести ноги, спасти свою душу и своего дитятю. После больницы, строго отлежав положенное время без всяких попустительств и глупостей, она понемногу приходила в себя. Даже в туалет на этаж Маринка ее не пускала: под кроватью стояло желтое эмалированное судно.

Казалось, Матей был счастлив.

Он с удовольствием варил кашу, выносил судно, стирал и менял постельное белье. Делая вид, что спит, Алена потихоньку, сквозь ресницы, поглядывала на Матея. Красивый, не поспоришь. Умное интеллигентное лицо, красивые глаза, четко вырезанные скулы и рот, красивые уши. Матей все делал красиво: красиво ел, красиво писал, вежливо разговаривал, – в общем, истинный аристократ. При этом был неприхотлив, не капризен, рад хлебу с маслом и чашке чаю.

Однажды пропал. Часа три его не было. Оказалось, стоял за свежими огурцами – длиннющими, парниковыми и совсем невкусными, и за зелеными, еще каменными, бананами.

– И что с ними делать? – со вздохом спросила Алена. – Гвозди забивать?

– Зачем гвозди, – усмехнулся Матей и, ловко обернув бананы в газету, сунул их в шкаф.

И правда: дней через пять бананы дозрели, сочась из шкафа сладким запахом. А ведь забыли и чуть не пропустили, доведя до стадии распада.

Ах, с каким удовольствием Алена поглощала бананы! Лопала и постанывала от удовольствия. А Матей сидел напротив – и так смотрел, что она отвернулась, чтобы не разреветься.

«Это и есть любовь, – поняла она вдруг. – Жалость, забота и нежность. А я принимаю все это как должное, даже не удивляясь. А что будет дальше? Как потечет наша жизнь? Говорят, если мужчина любит женщину, обязательно полюбит и ее ребенка…»

Но ведь бывает и по-другому. Порой чужой ребенок каждую минуту напоминает мужчине о сопернике – биологическом отце, которого женщина когда-то любила. И это грызет, гложет, не отпускает. Вот тогда наступает ад.

Но зачем думать о плохом? Матей хороший человек, они уже столько вместе прошли… И он говорит «наш ребенок», и Алена знает наверняка: он не двуличный, да и зачем ему врать? Можно подумать, она принцесса крови и в придачу к ребенку он получит титул, дворец и сундуки с золотом. Нет, она верит ему. Он хороший, ее Матей. Ей сказочно повезло. Так повезло, что даже не бывает.

Как он сказал ей однажды? Я Всегда Буду Рядом. И она поверила ему.

Только скорее отсюда, из этого города, где все-все напоминает о том, кто предал. О том, кто не просто ненадежен – опасен для жизни.

Черная страница, белая, снова черная. Говорят, они чередуются. Но Алене казалось, что беспросветно черных страниц куда больше. Белые – легкие, воздушные, почти невидимые, – пахли балтийским ветерком и свежим бризом, они эфемерны и ненадежны… Черные – тягучие как вар, с горьким удушливым запахом, неистребимым, как предательство.

Может, она пережила свои черные дни, отстрадала, отплакала, и теперь все будет по-другому, и она будет счастлива? Они будут счастливы и спокойны, вместе, как семья…

Только в поезде Алена поняла, как устала. Не за последние дни: за все эти годы. Не от учебы и суматошной жизни в общаге. Не от зачетов и экзаменов, практик и коллоквиумов. Она устала от него. От того, кто делал ее самой счастливой – и самой несчастной. Как мало было хорошего! Как вообще было мало нежности, объятий, заветных слов! Как мало было любви…

Отрывки, обмылки, осколки. И никогда, никогда она не прощалась с ним с легким сердцем. Всегда ждала чего-то плохого.

Пожалуй, только те три дня – в странном доме у черта на рогах, в странный Новый год, – она была по-настоящему счастлива. Только три дня.

Поезд медленно выбирался из города – когда-то любимого, а теперь ненавистного. Больше она сюда не вернется. Никогда.

А Маринка приедет к ней, точнее, к ним, к чете Елинек, потому что теперь она пани Елинекова, вот так.

Поезд прибавил ходу, и за мутноватым окном замелькали леса и пролески, поля и полустанки, деревеньки и дачные поселки… Алена уснула, уронив голову на жесткую подушку.

Проснулась от запаха кофе. Не открывая глаз, сладко потянула ноздрями: к кофе прибавился запах теплого хлеба, колбасы и, кажется, сдобных булочек.

Алена потянулась и открыла глаза. Так и есть, завтрак. Неужели она проспала всю ночь и ни разу не проснулась? Не раздеваясь и не умываясь, не почистив зубы, не приняв витаминки, не пожелав мужу спокойной ночи. За окном было светло, сквозь облака настойчиво продиралось летнее солнце. Матея в купе не было.

Алена скинула одеяло, надела тапки и поспешила в уборную.

Он стоял в коридорчике у окна и смотрел на пролетающий пейзаж. Он был здесь. Ее Матей, ее муж. И она облегченно выдохнула. Подошла и прислонилась к его спине. Почувствовала, как он замер, как напряглась его спина.

– Иди умывайся, – не поворачиваясь, сказал он. – И давай завтракать, а то все остынет.

Алена кивнула и, покачиваясь, ушла в глубь коридора.

В купе, глядя в окно и попивая остывший, но все равно вкусный кофе, она впервые за долгое время испытала что-то вроде облегчения, успокоения, освобождения. Она свободна. От всей прежней жизни: института и шумных соседей общаги, магазинных очередей и неприветливой врачихи женской консультации. От косых взглядов и шепотка в спину, от сплетен, бесконечного ожидания. Она свободна от всего, что было там, в том городе, от плохого и хорошего, грустного и смешного, обидного и унизительного. От всего. Она едет домой. И она, кажется, счастлива… Нет, не так – она будет счастлива. Потому что впереди у них долгая счастливая жизнь.

* * *

И, собственно, эта жизнь началась.

Надо сказать, все – абсолютно все: ее семья, семья Матея, даже ленивая и эгоистичная сестрица Данка, – носились с ней, как курица с яйцом. Все суетились, крутились, заглядывали в глаза, вздыхали, тревожились. Пытались уговорить съесть лишний, но, по мнению мам, самый полезный кусок. Осторожно и нежно гладили Аленин живот, прислушивались, как кувыркается-переворачивается младенец, и, конечно, дружно обожали и очень-очень ждали его.

Мама ездила с ней по врачам, а папа даже выводил на вечернюю прогулку! Матей, возвращаясь с работы, обязательно приносил цветы, или огромный бордовый гранат, или невероятных размеров малину, маленькую куколку или ее любимое пирожное.

Алена возлежала как царица, сложа руки на груди и глядя в темный, с проблесками от проезжавших машин, потолок. Впрочем, машины были редко: народ рано ложился спать. И вообще здесь, в Братиславе, жизнь была совершенно другой. Тихой, спокойной, размеренной.

Алена слушала дыхание и сопение мужа, который спал чутко, тревожно, боясь задеть и нарушить покой. Но купленная родителями кровать была просторной, и Матей спал с краю, на расстоянии вытянутой руки. Алена думала о том, как и где проходили бы ее последние дни перед родами там, в Москве, если бы она осталась. И ей становилось страшно.

«Не думать, не думать, – повторяла она про себя. – Не думать и не вспоминать!»

Потому что так от этого становилось плохо, так больно и страшно, зачем она опять вспоминает, зачем? И почему это все не проходит, не отпускает, не проявляет к ней милосердия? Какое-то непрошедшее время, непроходимая боль…

Но не думать она не могла. Где сейчас Левка, в СИЗО или уже на этапе? Наверняка прошел суд и вынесен приговор, и она не знает, сколько ему присудили. Она ничего про него не знает. Да и не хочет знать! Да и откуда, собственно? Из прошлой жизни она ни с кем, кроме Маринки и Луцки, не общается. А для них эта тема табу.

А если Левка на свободе? Нашел хорошего адвоката, его вытащили из тюрьмы… Если он ищет ее? Вряд ли… Он знает, что Алена вышла замуж и уехала. Сам же написал: «пусть Ковачова уезжает». Какие унизительные, болезненные слова. Пусть Ковачова уезжает. Он распоряжается ее жизнью, он так решил. Он! Вот только это было ее решением.

Где она была бы сейчас, сложись все иначе? В его родительской квартире с нелюдимым братом и такой же странной мамашей? Или в поместье, как он шутливо называл избушку, где они встречали Новый год? Наверное, там, где же еще. Он убедил бы ее, что в тишине и на свежем воздухе, им – ей и ребенку – будет прекрасно. Он умел убеждать. Или это она сама смотрела ему в рот, все принимая за чистую монету? Алена бы и не возражала, куда там… Села бы в лесу – и сидела помалкивала, одна, пока он, как деловой мужчина, решал свои дела.

– Это, Аленький, женская доля – ждать своего мужчину, – шутил он. – Так было во все времена. С охоты, с войны. А Пенелопа – сколько она ждала своего муженька? Еще и от любовницы!

А если бы понадобилось к врачу, если бы что-то заболело, если б стало плохо? Куда бежать, в какую сторону? Да и как?

Нет, все правильно. Он выбрал свой путь, она выбрала свой. Их пути разошлись. Но эти слова – «передайте Ковачовой» – она не забудет. Никогда.

Ей было хорошо здесь, в родной Братиславе. А ведь она почти изменила ей, влюбившись в чужой город. Здесь не было толп, очередей, спешки, торопливости, почти не было хмурых обиженных лиц, всегда готовых к хамству. Здесь, забираясь в переполненный автобус, не пинали локтями и кулаками, не осыпали матом. Да и переполненных автобусов тоже не было. За кусок колбасы не дрались, а если случайно задевали локтем или плечом, улыбались и говорили «препак»[6].

По воскресеньям они с Матеем шли в парк, сидели на лавочке, пили сок или ели мороженое.

– А помнишь, – говорил он, – как мы ели его тогда, на Ленинском? Кажется, «Ленинградское», или я путаю? И было так холодно, помнишь?

Алена, положив голову на мужнино плечо, притворно вздыхала:

– Не-а, не помню.

Матей удивлялся, но вопросов не задавал.

«Забыла – ну и хорошо, – думал он. – Значит, так нужно».

Странное дело: уже несколько месяцев они были женаты, а близости между ними до сих пор не было. Он не просил и уж тем более не настаивал. Алона беременна. Конечно же, он хотел ее, очень хотел, но… Что-то мешало. Мешало обнять, прижать к себе, проявить физическую нежность. Он знал, что вышла она за него без любви, переживая глубокую личную трагедию. Нет, он не считал, что поступил благородно. Он предложил помощь, поддержку, потому что давно, много лет, любил ее и страдал, видя, как она несчастна. А уж когда случилось все, что случилось!.. Когда взяли этого жулика, когда Матей увидел ее живот…

Наверное, кто-то мог подумать, что он, Матей, воспользовался ситуацией. Девушка оказалась в беде, а он, проявив благородство, не обидел и себя, женившись по любви. Обычный корыстный поступок.

Но нет. Он вовсе не думал о себе. И, честно говоря, совсем не был уверен, что она согласится. Скорее даже готовил себя к отказу. И уж точно не тешил себя иллюзией безоблачной совместной жизни.

В одном он не сомневался: ребенка он точно полюбит. И откуда была такая уверенность? О том, что ребенок может оказаться точной копией отца, став ежечасным напоминанием, Матей старался не думать.

Да и что он знал про Левку Царева? Невысокого, кряжистого, спортивного, широкоплечего. Такого обычного русского парня, сероглазого и светловолосого, немногословного, с каким-то шальным и пугающим огнем в глазах? Точно знал, что его, Левку, побаивались. Что ему завидовали – за то, что полно девок (и девок самых отборных), полно денег и кутежей. Знал Матей, что Левка не жадный, но деньги считает. Бывает щедр, а бывает скуп. Что носит не банальный «Супер Райфл» из местной валютки, а настоящие американские вранглеры, и ужинает в ресторанах, а не в институтской столовке. Пьет не портвейн, а хороший армянский коньяк. И тачка у него есть. Купил кооператив, и этому Матей верил. Левка был фарцой, но не мелким перекупщиком тряпкок и жвачек, а кем-то поважнее. Только чем он занимался на деле? Слухи ходили разные, а правду не знал никто. То ли машины, то ли валюта, то ли что похлеще. Понятно было одно: Левка вне закона. Поэтому одни сторонились и избегали его, другие – восхищались и ходили по пятам. Говорили, что по общаге шуршали, наводя справки, милиционеры, а может, и сам комитет. Беседовали с дружками Царева, с вахтерами, обитателями общаги. А вот Алону не тронули. Просто побоялись, потому что иностранка? Все знали, что у них был роман, а ее не задели. Хотя мало ли, с кем у Левки были романы…

Они были из разных миров, Лев Царев и Матей Елинек, – два полюса, две абсолютные противоположности.

Матей не презирал его, не восхищался и не завидовал, даже не ненавидел. Скорее, жалел. За что? Да черт его знает… За то, что вот так получилось. За что-то же Алона любила его…

Лето пролетело как один миг: сон, свежие соки, прогулки, врачи. Мама и папа, по-прежнему кружившие над своей Алоной.

Отец гордился старшей – не разочаровала. Вернулась с красным дипломом, вышла за хорошего парня, слава Мадонне, что не за русского, а за своего, земляка, да и внучка скоро родится. Все вовремя, как положено. И не спилась в Москве, и не скурвилась. Все сделала дочка как надо, но и он в нее верил. И зять ему нравился, и сваты нормальные, по крайней мере свои. А когда свои – это важно. Это самое главное – говорить на одном языке. Как в прямом, так и в переносном смысле.

Алена не задумывалась о том, что у них с Матеем ничего еще не было. Они обнимались, целовались, он не был ей противен. Ей было даже приятно. Но теперь она постоянно думала о ребенке. Какой уж там секс, вы о чем!

Хотя, если честно, не только о ребенке…

Алена продолжала воображать, что было бы, останься она в Москве. В голове постоянно крутилось одно и то же кино – под названием «Итак, она осталась». И было оно многосерийным.

Итак, она осталась.

В первой серии Алена просит свидания, а ей не дают.

– Вы ему кто? Невеста? Невеста – не жена, не считается. Не успели? Ну это, дамочка, не наше дело. Что ж не поторопились, пузо, вон, на нос лезет!

Свиданий не разрешают, но передачи принимают. Раз в неделю или месяц Алена едет к черту на кулички, в Лефортово, стоит в длинной очереди, чтобы приняли. Теперь она хорошо разбирается, что можно и что нельзя. Сколько штук сигарет, сколько печенья и карамелек, сколько чая, соли и сахара. Белье, носки, тапочки, спортивный костюм. Лекарства, зубная паста, шампунь, туалетная бумага. Книги, канцелярские принадлежности. Все в прозрачных пакетах.

Часами она стоит в нескончаемой очереди, руками поддерживая живот. Тянет низ, страшно тянет, опухли и болят ноги. Иногда ей удается посидеть, недолго, минут десять-пятнадцать, но и это счастье.

Потом она плетется домой, еле-еле передвигая ноги, похожие на бетонные тумбы. На такси денег нет, потому что передачи.

Алена доползает до дома и исполняет мечту: наливает горячий чай, отламывает кусок батона (резать сил нет), мажет его вареньем и наконец ложится в постель. Блаженство. Самое большое, которое она когда-то испытывала. Отходят ноги, успокаивается низ живота. Успокаивается малыш, утихает, он тоже устал…

Вторая серия называется «Суд».

Левка за решеткой, в клетке, рядом милиционер. Алена смотрит, стараясь встретиться с Левкой глазами – на долю минуты, ей много не надо. Он все поймет, она все успеет сказать. «Я люблю тебя. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. И наш ребенок тоже». Но Левка не смотрит на нее, вернее, не ищет глазами. Он думает, что ее нет? Вряд ли: она писала, что обязательно, непременно приедет на заседание. Тогда почему он не смотрит на нее, почему не ищет? Ему стыдно, и это все объясняет.

Алена оборачивается – и видит его семью, мать и брата. Оба сгорбленные, с опущенными головами, как две нахохлившиеся мокрые птицы. Им тоже стыдно.

Подойти к ним или не надо? Да и что она скажет им?

– Здрасьте, я жена вашего сына!

– У моего сына нет никакой жены, – буркнет старуха.

И чудной брат засмеется.

Героиня этого сериала ужасно, ужасно устала. Снова тянет живот и болят опухшие ноги. Почему? Она же сидит. Правда, сидит четыре часа, и все затекло. В зале невыносимо душно, это чувствует и ребенок: он так неспокоен, так сильно ворочается… Им надо на воздух. Просто необходимо на воздух. Еще им необходимо есть, пить, спать… Но до этого еще далеко.

Алена слушает, что говорят прокурор, адвокат, судья. Но почти ничего не понимает. Она думает только о Левке, по-прежнему буравя его глазами.

Потом судья – высокая, крупная, полная женщина с милым домашним лицом, удаляется. Алене кажется, что женщина с таким лицом не может быть злой. Наверняка у нее дети, а может, и внуки, внукам она печет пирожки, и они крутятся вокруг нее, такой доброй, уютной, домашней, пахнущей тестом и бульоном.

Алена выходит в коридор и чувствует, как кружится голова. Она хватается за стену, крашенную темно-зеленой краской, и ползет вниз. Не дай бог упасть. Она удержалась, не упала, но ни один человек в коридоре не подошел, не спросил, нужна ли ей помощь, не дал воды, не поддержал за локоть. Почему? Люди шли мимо, бросая на беременную измученную женщину короткие равнодушные взгляды, и тут же их отводили. Наверное, у всех свое горе…

На оглашении приговора Алена почти ничего не слышит: в ушах стоит монотонный омерзительный гул. Неужели подскочило давление? Давление – это опасно, очень опасно. А если что-то с ребенком?

Из всего прочитанного и сказанного судьей с домашним лицом Алена услышала одно:

– Осужден на восемь лет с переводом в колонию строгого режима.

И дальше про подачу апелляции. Но Алена плохо слышит сквозь тот же гул.

Почему нет рядом Маринки? Почему не приехала Луцка?

«Ах да, – вспомнила героиня сериала. – Маринка уехала с новым возлюбленным в Таллин, а Луцка в Праге».

Алена вдруг задрожала от мысли, что осталась совсем одна, в этом огромном чужом городе, в этой бескрайней непонятной стране. Его мать и брат? Не смешите. Они странные люди, да и кто она им – очередная девица сына?

Стало так страшно, что захотелось кричать. Алена зажала рот рукой – и посмотрела на Левку.

Он стоял, опустив голову, и лицо его было спокойно и равнодушно, как будто все это происходило не с ним. В зал он по-прежнему не смотрел.

Сзади завыла женщина, и Алена поняла, что это мать. В изнеможении опустившись на жесткий деревянный стул, Алена закрыла глаза. Сил не осталось. Совсем.

В голове было пусто и гулко. И там, в пустой и гулкой голове, крутилась одна-единственная мысль: как добраться до дома? На метро не получится, не хватит сил, и она просто рухнет на каменный пол. А дальше приедет скорая, и ее заберут в больницу. От падения и удара она потеряет ребенка. Ой, господи, что за мысли! Она сходила с ума. Но как дальше жить, Алена не знала.

И вдруг она услышала:

– Аленький! – и открыла глаза.

Его уводили из-зала суда. Руки за спиной, на руках металлические скобки. Его уводят, а он повернул голову и зовет ее.

Алена вскочила, рванула через ряд, зацепилась плащом, ударилась животом и закричала:

– Левка! Я буду рядом! Я буду рядом с тобой, ты меня слышишь?

Не поняла, слышал он или нет, – его уже вывели.

Алена вышла на улицу, часто и глубоко задышала и наконец улыбнулась. Теперь она знала, как жить. Он позвал ее.

В следующих сериях Левку этапируют в колонию, и она поедет за ним. Там они распишутся, и Алена снимет комнату в избе у какой-нибудь баб-Нюры.

Потом она родит. Если успеют довезти, то в областной больнице. Но скорее всего – в баб-Нюриной избе. В лучшем случае в медпункте, под надзором крикливой фельдшерицы.

Допустим, успели… Тогда в одной из серий Алена попадает в больницу – с ободранными стенами, кроватями с металлической сеткой, зассанным старым матрасом и огромными, с палец, зияющими дырами в оконных рамах.

Дай бог, чтобы с ребенком все было в порядке, чтобы его не простудили, чтобы не уронили. И вот тогда, после всего, что пришлось пережить, укрывшись с головой одеялом, она наконец-то поспит. А вечером ей принесут тарелку остывшего пшенного супа, холодные слипшиеся макароны со страшного вида подливой и стакан бледного сладкого чая.

Да, так кормят в поселковых больницах, об этом рассказывала Марина…

А еще принесут на кормление ребеночка, и она впервые сумеет его разглядеть. Кто это будет – мальчик, девочка? На кого он, ребеночек, будет похож? Она попросит бумагу и ручку, но принесут карандаш, исписанный и тупой, однако письмо она все же напишет.

«Ты – папа! – напишет она. – Мы стали родителями. Как назовем? Жду твоего ответа!»

А если у нее будет мало молока? Ведь смесей тут нет. То есть бывают, но на прилавок их не выкладывают. Ей придется здорово переплачивать заведующей магазином, и где взять деньги?

Дней через пять или шесть, если все будет в порядке, она вернется в свою комнату, к баб-Нюре, – которая вроде и полюбит ребенка, но все равно будет ворчать.

Зато им дадут свидание. Пусть через месяц или два, но Левка увидит своего сына. Или дочь…

А она увидит его глаза. И станет понятно, что все было не зря.

Словно очнувшись, Алена мотнула головой, провела по лицу руками – жестом, будто снимающим паутину. Показалось, что страшно душно, она резко встала, распахнула окно и застыла возле него.

Ну и фантазии у тебя, Алона…. Фильм ужасов, а не фантазии. Какую-то баб-Нюру придумала, и местную больничку, и заведующую магазином… Прямо сценарий!

Алена обернулась, оглядела комнату и с облегчением выдохнула: она дома. В родительской квартире, на кровати с теплым пуховым одеялом, в комнате со шкафом, телевизором, тумбочкой, настольной лампой… И тарелкой с почищенным мамой яблоком.

Она провела рукой по знакомым, таким родным обоям: на голубом фоне разноцветные, разных размеров, тропические бабочки. Какое счастье, что дома! Какое счастье, что этот страшный сериал, который она придумала, – плод больного воображения! Какое счастье, что она не осталась!

Алена заплакала.

«Не ври, не обманывай себя. Ты лживая приспособленка, трусиха и лгунья. Ты чувствуешь себя счастливой? А может, наоборот? Ах да, ты же умеешь себя уговаривать!

Вот теперь живи.

Живи, а потом посмотрим, как оно вышло. Единственное, в чем ты точно права: дитя – это главное».