9

Как много она теперь спала! Как только появлялась возможность, ложилась и засыпала. Сон был спасением от дурных мыслей, тоски и неопределенности. Во сне не было больно.

Вот и сейчас она спала, но в дверь постучали. Кого еще принесло? Наверное, кто-то из соседей: за солью или сахаром, спичками или хлебом.

Но как неохота было вставать! Алена осторожно перевернулась на другой бок, и ребеночку, кажется, это не очень понравилось.

Она положила руку на живот, погладила его и прошептала:

– Тихо, мой миленький. Тихо, мой хороший.

А про себя подумала: «Не встану. Пошли вы все к черту», – и закрыла глаза.

Но стук в дверь продолжался. Не наглый соседский, а тихий, деликатный. И все же настойчивый.

Опираясь на обе руки, покрякивая и постанывая, Алена села на кровати. Пару минут посидела, прислушиваясь, – вдруг незваный гость потеряет терпение и уйдет? Но нет. Стало даже интересно: кто у нас такой настойчивый? И, придерживая рукой живот, Алена медленно пошла к двери.

– Кто там? – недовольно спросила она.

– Это я, Алона, – ответили ей.

Матей? А, ну да, он же ездил домой! Делать нечего, нужно открывать. Алена пригладила волосы, одернула халат и отодвинула щеколду.

Матей стоял на пороге – высокий, элегантный, красивый. Не парень – картинка, как сказала бы мама. И вправду хорош.

– Проходи, – вздохнула Алена.

Ребеночек заворочался, и она чуть скривилась. И тут увидела себя в зеркале.

Толстая неповоротливая корова в старом халате. Из-под халата торчит ночнушка. Опухший нос, на лице ненавистные темные пятна. Растрепанные волосы. Красавица, глаз не оторвать.

«Ну и черт с ним, – подумала она. – Я его не ждала».

Она вообще никого не ждала.

Матей вынул из-за спины букет: пять белых роз.

– Как невесте, – усмехнулась Алена.

Надо же, поди достань здесь белые розы. Только на рынке у говорливых кавказцев, но по таким ценам, что страшно подумать.

Матей кивнул.

– Именно так: невесте. Я попросил у твоих родителей твоей руки, – хрипло сказал он. – И… они согласились.

Матей опустил глаза.

Алена рассмеялась.

– Ты издеваешься или шутишь! Попросил руки у моих родителей? Матей, ты в своем уме?

– Вполне, – кивнул он, доставая из кармана брюк овальную бархатную коробочку. – А это тебе. Для подтверждения серьезности намерений.

Не понимая, что происходит, Алена взяла в руку коробочку. Открыла и увидела, что в ней лежит золотое колечко с тремя прозрачными камешками.

«Помолвочное, – сообразила она, – что за бред?»

– Матей, – повторила она, – что происходит?

Закружилась голова, Алена схватилась за стену, потом дошла до кровати и села.

– Что с тобой? – испугался Матей.

– А ты не заметил? – указательным пальцем Алена дотронулась до своего живота. – У тебя плохо со зрением? Со зрением, юмором и вообще с головой? Ты не видишь, что я…

И вдруг Алена горько расплакалась.

Продолжая бормотать что-то невнятное, она кивала на свой живот, крутила пальцем у виска, повторяла, что он слепой или сумасшедший, и плакала, плакала… Слезы лились рекой, словно прорвало плотину. Вся ее боль и отчаяние, все унижение и тоска выливались в эти бесконечные реки слез.

– Так будет правильно, – словно не слыша ее, говорил он. – Так будет правильно!

Гладил ее по голове и опять повторял:

– Так будет правильно! У ребенка будет отец. У тебя муж. У нас – семья. Так и должно быть. Я тебя люблю и буду хорошим мужем. Ты защитишься, и мы уедем домой, сразу уедем. Но сначала зарегистрируем брак, – здесь, в посольстве: это возможно, я все узнал. Домой вернемся мужем и женой, и скоро у нас родится ребенок. Я думаю, что будет мальчик. А ты? Но я буду рад и девочке, очень рад, слышишь? Девочка, похожая на тебя, Алона! И все у нас будет хорошо, ты мне веришь? Хорошо и правильно, как и должно быть. Ты перестанешь страдать и бояться. Я люблю тебя, слышишь? Очень давно, с первого курса!

– Но я не люблю тебя, Матей! – сказала Алена, посмотрев ему в глаза. – Я люблю другого человека.

– Он недостоин тебя, – отведя взгляд, жестко ответил Матей. – Он тебя мучает. Мы уедем – и ты все забудешь. Весь этот ужас…

– А если нет? – прошептала она.

– Я тебя люблю, – твердо ответил он. – Пока этого достаточно.

Марина узнала все вечером.

Отреагировала так спокойно, будто предчувствовала этот неожиданный поворот.

– Ты не удивлена? – усмехнулась Алена.

Марина пожала плечом:

– Удивлена. Твоей разумности, – улыбнулась она. – Но я в тебя верила!

И тут же, нахмурившись, добавила:

– И да, между прочим: Царя закрыли. Пока он в предвариловке, но, говорят, там все серьезно.

– Когда? – беззвучно спросила Алена.

– Неделю назад, – равнодушно ответила Марина. – А кто, собственно, сомневался? Как веревочке ни виться, помнишь?.. Не говорила тебе, чтоб не расстраивать. Но вот выдался случай, прости. Чтобы тебе до конца стало ясно.

Алена ничего не ответила. Она поторопилась, но все поправимо. Завтра она вернет Матею кольцо и все объяснит. Теперь все встало на свои места: Левку посадили, он в тюрьме, поэтому и не пришел. Но это не имеет значения. Он в беде, и она будет рядом. Будет носить передачи, ждать свиданий. А потом поедет за ним в заключение. Как у них говорят: в зону? Родит – и поедет за ним. А все остальное не обсуждается.

…Скорую вызвали через два часа, – когда Алена, корчась от боли, уже не могла терпеть, а главное, сопротивляться. Перепуганная Марина бегала вокруг, заламывала руки, просила, кричала, умоляла вызвать врача. Но Алена, скрюченная, стонущая, бледная как простыня, с холодным потом на лбу, качала головой и сквозь сцепленные зубы и побелевшие губы повторяла, что нет, никаких врачей и тем более скорых, все пройдет. Через два часа измученная Марина кинулась на вахту.

Скорая приехала быстро. Фельдшерица и доктор. Оба стройные, молодые, красивые, ладные, не пара – загляденье. Они и поглядывали друг на друга так, что было понятно: у них роман.

Марина горько вздохнула. У всех все как у людей. Только у них с Аленкой сплошные муки и несчастья…

Алене сделали укол, и фельдшерица стала заполнять бумаги.

– Как – иностранка? – испугалась она и замотала головой: – Не, это не наш контингент! У вас, иностранцев, своя больница, туда и везите. Оттуда и вызывайте. А то нам по шапке: мы иностранцев не возим, не-не, и не уговаривайте! Прав таких нет.

Доктор померил Алене давление и тихо, но четко сказал:

– Без разговоров, Свет. Светлана Васильевна, – смущенно поправился он. – Времени нет. Пока то да се, могут и не успеть.

Светлана Васильевна смотрела на него не мигая. Потом очнулась, затараторила:

– Петь, ты чего! Не примут ее, ты же знаешь! Привезем – и не примут! Ты что, не знаешь инструкцию? Нельзя, Петь!

– А я сказал, повезем. Зови водителя, носилки и укладывайте больную. Быстро! – гаркнул доктор Петя, взяв больную за вялую холодную руку. – Мухой!

Светлана Васильевна словно очнулась, отмерла. Мелко закивав, бросилась вниз и через пару минут вернулась с водителем и носилками.

Марина поехала с ними.

Алена была в забытьи. От боли, от узнанного, от страха… Невозможно было смотреть на ее застывшее лицо, посеревшие губы, на глаза – полузакрытые, впалые, словно проваленные.

«Это я, – думала Марина, – я во всем виновата. Зачем сказала про Царя? Какая я дура! Сказала из лучших побуждений, а чем все кончилось, господи…»

* * *

Их спасли – и Алену, и малыша. Слава советским врачам.

А через пять дней сопротивляющуюся пациентку перевезли в больницу для иностранцев. Невелика птица: студенточка, да еще и незамужняя, да из Чехословакии, а не из какой-нибудь Великобритании или, не дай бог, Соединенных Штатов, главного конкурента и врага… Но делать нечего, инструкция есть инструкция, ничего не попишешь. Да и пришла в себя студенточка. Выкидыш остановили, к таблеткам прописали покой. Вот и лежи себе где положено, не занимай бесценные места. Там же санаторий, а не больница! Палаты отдельные, белье накрахмаленное, мебель полированная, а питание? Ресторанное, но с учетом проблем. Кашки-малашки, телятинка отварная, суфле из судачка, ягодные муссы, икорка черная – кому, разумеется, положено. Но и без нее красота. А тишина какая! Персонал не ходит – скользит по натертому паркету. И все улыбаются. В общем, рай, а не больничка. Только рай это не для своих. Свои вон – валяются под застиранными простынями на зассанных матрасах! Едят суп из пшена и гречку с подливой. И ничего, пока не померли. Потому что наши советские врачи – лучшие в мире. А эти, которые в поликлиниках ведомственных и больничках цековских – все блатные и позвоночные. Как народ говорит: «полы паркетные, врачи анкетные». И ведь чистая правда.

Марина и Матей – вот кто был все эти дни возле Алены. Разговаривать ей не хотелось, да и не было сил, хотя обиды на подругу она не держала. Марина хотела как лучше. Только лучше не получилось.

Почти все время Алена спала, а Матей сидел на стуле у ее кровати. Читал, дремал, пытался накормить.

– Надо, – мягко настаивал он. – Подумай о малыше!

Однажды не выдержала, сорвалась:

– А тебе-то что до чужого ребенка? Какое дело? Строишь из себя святого! Ну как же, Матей такой положительный, такой заботливый! Всех обаял: маму, что не сложно, Данку, что еще проще, но отца? Моего строгого сурового папу! Он трудно сходится с людьми, но тебе удалось! Ума не приложу, как? Ты, наверное, очень старался.

Как потом выговаривала ей Маринка!

– Злая несчастная баба, богом и судьбой обиженная. Бросил тебя твой возлюбленный, отец ребеночка! Бросил и забыл – ни весточки, ни записки! А кто он, твой любимый? Уголовник! Сидит в тюрьме. Или как там – в камере предварительного заключения. А еще будет суд, и он, твой прекрасный возлюбленный, отправится в лагерь, на зону, к черту на рога, за тридевять земель! А ты, стерва, – шипела Маринка, – срываешь злость на хорошем человеке и настоящем друге. И, кстати, ты согласилась выйти за него замуж, забыла? Память отшибло? Стерва ты, Алена, и дрянной человек.

Потом, спустя время, когда Алена пришла в себя и вернулась в общагу, Марина попросила у подруги прощения.

– Да брось, – усмехнулась Алена. – Думаю, мне это было необходимо – знать. А перед Матеем я уже извинилась. Он человек благородный и великодушный: сказал, понимает, я была не в себе. Жаль, что ребенок страдал. А то, что страдала я – так это правильно, справедливо. За мое упрямство и нежелание видеть реальность. Так что спасибо тебе. До меня наконец дошло… Что если я буду ждать Левку, то потеряю самое главное – моего малыша. Я пришла в себя, Мариш. Ты можешь не волноваться.

Фигушки!

Бросало из огня да в полымя, и снова звучало: никаких замуж, поеду за ним, не предам…

– Куда ты поедешь? – в очередной раз отвечала Марина. – Кстати, тебе, наверное, будет интересно. Ребята были у него, Проценко и Яскин. Посылку передавали, коллективное, – Марина хмыкнула, – письмо поддержки. Смешно, правда? Ему на письмо и поддержку начхать, ты ж понимаешь! Ну и он в ответ черканул записочку: мол, спасибо, не стоит, все нормально, жду суда, настроение бодрое. Как тебе, а? Настроение у него бодрое! Клоун на арене, цирк с конями!

Марина замолчала и принялась красить ресницы.

– Это все? – не выдержала Алена. – Больше в записке ничего не было?

Марина вздохнула, отложила тушь и зеркало, посмотрела Алене в глаза.

– Было, – сказала она. – Тоже в две строчки.

– Что? – закричала Алена. – Мне, про меня?

– Про тебя, – спокойно подтвердила подруга и вновь принялась за ресницы. – Было так: «Передайте Ковачовой, чтобы уезжала домой».

Воцарилась мертвая тишина.

В окно залетела здоровенная зеленая муха. Муха кружилась по комнате, тыкалась в шкафы, стены, садилась на люстру, снова взлетала, жужжа и гудя, – гулко, монотонно.

– И все? – прошептала Алена. – Больше ничего?

– Больше ничего, – кивнула Марина, даже не взглянув на Алену. – А ты чего ожидала?

Она обернулась на Алену: та побледнела, села на край кровати и закрыла лицо руками.

– Поплачь, дорогая, – вздохнула Марина. – Поплачь и пойми, усвой, вбей себе в голову, что ты все сделала правильно. И наконец успокойся.