8

Луцка приехала на следующий день. Встревоженная, запыхавшаяся.

– Что случилось?

Увидев подруг, распивающих чай, плюхнулась на кровать и громко выдохнула:

– Уф-ф! Как же вы меня напугали! Нет, умницы прямо – «передайте Луции, что срочно!». И три восклицательных знака! А сами сидят, чаек попивают! Здоровые и веселые. Нет, ну надо же!

Переглядываясь, подруги пока молчали.

Луцка взяла банку с растворимым кофе и бросила две ложки. Налила из остывшего чайника, положила четыре куска рафинада, хорошенько перемешала, попробовала и, скривившись, добавила еще один.

Подруги прыснули, но Марина тут же нахмурилась.

– Нет, моя милая. Никакие мы не веселые и не здоровые. Ну, здоровые, но… – запуталась Марина и тихо добавила: – Не очень.

Луцка хлебала свой кофе, переводя взгляд с одной на другую, и ничего не понимала.

– Да что случилось-то? – наконец возмутилась она. – И хватит говорить загадками! Перлась к вам полтора часа, а они тут шутки шуткуют!

– Какой прогресс! – покачала головой удивленная Марина. – Надо же, «шутки шуткуют»! Ну ты, мать, даешь!

Луцка шмякнула чашкой о стол.

– Не злись, – сказала Алена. – Мы не просто так тебя вызвали.

По-прежнему ничего не понимая, Луцка хлопала круглыми глазами.

Тогда Алена встала в полный рост – и натянула на живот свитер. Ее круглый, прилично выпирающий живот оказался напротив глаз сидящей Луции.

Не мигая, Луцка таращилась на него. До нее стало доходить.

– Ты беременная? – громко сглотнув, хрипло спросила она и, потрясенная, повторила: – Ты правда беременная?

– Как видишь. Или у тебя есть сомнения? – хмыкнула Марина и потянула Алену за рукав. – Садись уже, пособие по акушерству! Все всё поняли, успокойся.

Бедная Луцка никак не могла прийти в себя и все бормотала:

– Ну как же так, Алонка? Ты же такая разумная!.. А… кто отец? – наконец сообразила она. – Он в курсе? Или сбежал?

– Он не в курсе, – спокойно ответила Марина. – Но он сбежал.

– Он не в курсе, но сбежал, – повторила Алена и вдруг расхохоталась.

Марина подхватила – и с обеими случилась форменная истерика.

– Не в курсе, но сбежал! – повторяли они на разные лады, закатываясь смехом.

– Как же так? – не понимала наивная Луцка. – Если не в курсе, зачем сбежал?

И снова взрыв хохота.

Тут Луцка догадалась.

– А-а-а, – протянула она. – Это тот, с оловянными глазами? Ну, за которым ты бегала!

Алена помрачнела, хотя отлично знала подругу: Кукла болтает, не задумываясь. Не потому, что вредная или дура, а просто не думает, что слова могут принести боль или заставить краснеть.

– Не оловянными, а серыми, – мрачно сказала Алена.

Луцка растерянно перевела взгляд на Марину, даже не понимая, почему Алена разозлилась.

– Вы решили, что делать дальше?

– Что дальше, Кукла? – удивилась Марина. – Доходим положенный срок – и в роддом! Есть еще варианты? Алона Ковачова готовится стать матерью. Ну и станет, конечно… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

Дальше говорили уже спокойнее. Про все еще ничего не знающих родителей Алены, будущих бабушку и дедушку… И снова – про нерадивого папашу.

– Как же он может быть не в курсе, – продолжала удивляться Луцка. – Ведь он учится с вами! Он что, уехал? Надолго? И не оставил адреса? Разве нельзя ему сообщить? Нет, так не бывает! Не смешите! А если с ним что-то случилось, если он в беде? Почему вы не обратились в милицию?

В милицию… Да как объяснить наивной подруге, что милиция и есть главный враг Льва Царева? И то, что он пропал, – так это не в первый, а в сто первый раз. Что дела у него темные и грязные, вообще все знают. Только не знают какие. Потому – да, с ним могло что-то случиться.

Луцка слушала подруг и вдруг сказала:

– А если все так – зачем он тебе? Тебе и ребенку?

И почему-то эта мысль поразила Алену. Именно сейчас, когда она была высказана так просто, безыскусно. Не как бесконечные Маринкины претензии – как обычный вопрос.

Алена будто проснулась. Ей стало страшно. Она уже все понимала, но каким-то краешком сознания попыталась увернуться: ну, ерунда же! Напридумывали! Ее Левка на промысле, как сам иногда шутил. Зарабатывает! Потому что хочет жить «по-человечески, а не как все советские люди»…

– А как живут все советские люди? – однажды спросила она.

Левка ухмыльнулся.

– Херово. Все под копирку, понимаешь? Школа, ПТУ, техникум или институт. Комната в коммуналке, и это в лучшем случае. А так – в общаге или с родителями, на сорока метрах. Жопами на пятиметровой кухне, где на плите пятилитровая кастрюля со щами. После ужина – «Время» со своим враньем: успехи, достижения, элеваторы, небывалые урожаи, почетные грамоты… Потом фильм про рабочий класс или колхозное крестьянство. Нет, там есть про любовь, иначе кто будет смотреть? Есть честный мастер цеха или директор совхоза, и, разумеется, есть саботажники, враги народа и просто лентяи. И идет вечная борьба добра со злом, у нас всегда идет борьба со злом. И всегда побеждает добро, – думаю, ты не сомневаешься. А на деле…

Левка презрительно хмыкнул.

– На деле и пшеницу, и картошку страна закупает в других странах. И это – при наших просторах, бескрайнем черноземье, гигантских полях и садах… Да что там говорить! Страшно обидно, понимаешь! За богатейшую страну, за людей. За обычного труженика, живущего от зарплаты до зарплаты, за крестьянина, занимающегося непосильным трудом. А ты знала, что до поры у сельских жителей ни паспортов, ни зарплат не было? Почему? Так решила Советская власть. Были трудодни, такие палочки в книжечках.

Он зло усмехнулся.

– А ты слышала, например, о таком: дали людям садовый участок. Шесть соток, зато бесплатно! Бесплатный кусок земли, надел, так сказать. Построили люди домишко, маленький, летний, но все равно счастье. Внуки летом на воздухе, речка, лес, красота! Шашлыки на природе, если мясо достанут. И они посадили кусты, деревья, чтобы ягоды, яблоки там, вишни. Закатки свои, варенье, компоты…

– И что в этом плохого? – удивилась Алена. – Что здесь-то не так?

– А то, – рассмеялся Левка, – что даже там, на своем участке, они не могут построить дом выше и больше положенного! Только определенный метраж, этажность, размер веранды. И кустов определенное количество, и деревьев. Чтобы все как у всех, понимаешь? Пять яблонь, шесть кустов. А если они, например, не хотят сажать яблони? Крыжовник не любят, на смородину аллергия? Нет! Обязаны. А то как придут десять выживших из ума маразматиков, как начнут посадки проверять! Как не сажали, как не надо? Есть предписание! Картошечку посадите: будете есть – и нас вспоминать! Какое «купим на базаре»? Лишим участка! Отдадим нуждающимся! И, кстати, надо дом измерить. Видится нам, что он превышает норму положенного! Семья большая? Возможность имеется? Ага. Зарплата – как у всех, а возможность больше? Подозрительно! А что за камин в доме, кто разрешил? Камины не положено!

Алена молчала. А что тут сказать… Уравнивание, обезличивание, все так, но… Есть же много хорошего! Детские сады, пионерлагеря, санатории для трудящихся… Бесплатные квартиры! Такое бывает только при социалистическом строе. Понятно, что есть перекосы, недоработки, ошибки. Но сколько хорошего!

– В общем, – продолжил Левка, – после ужина наши советские люди дружно зевают перед теликом и мечтают рухнуть в кровать. Чтобы в семь утра, как зомби, с закрытыми глазами, идти друг за другом в ванную. А она уже занята. И туалет тоже занят, а как иначе? Один сортир на шесть человек, да после ночи… Из кухни понесет яичницей, подгоревшим молоком, вчерашними котлетами, дешевым кофе. Пожрут на ходу (потому что на кухню влезло только три табуретки), и по конторам – на честный труд за честную зарплату. Которой им ни на что не хватит, копи – не копи. Поди, вывези всю семью на курорт! Если и накопят – то еще удовольствие. Полуразрушенная лачуга с железными кроватями, все та же кастрюля щей на неделю да картишки. Море, песок, виноград и персики. Кислое домашнее вино, танцплощадка и сахарная вата. Не отдых – мечта!

– И что в этом плохого? – тихо спросила Алена. – Отдохнули же люди, накупались, позагорали. Что дальше?

– А что дальше? – усмехнулся Левка. – Да все тот же конвейер, беспрерывный и беспросветный. Работа, дом, работа. Выходные, когда охота поспать, но дети-родители не дают. Потому что засолки, компоты, закатки. Мешок картошки, которую дворник за бутылку потащит в подвал. Коллективный поход в кино, непременно всем кагалом. А они, может, все – это дворники-дети-родители, осточертели? Может, хочется покоя, тишины… Разве это не нормальное желание человека? Но нет, все вместе. А огород? Задом кверху – и на прополку. Потом по грибы, по яблоки, по сливы… Мешки сахара, и банки, банки, банки!

Алена покачала головой:

– Не знаю, но… как-то не очень убедительно, извини. Не все задом кверху, есть те, кому это не нужно. И закрутки эти – тоже не у всех. Хотя моя бабуля тоже банки закатывала, что в этом плохого? Зимой свежая вишня в собственном соку… Да я ее обожала! А деревня? Кроме работы, там еще и вольница. Да, на огороде и мы помогали, зато потом! Всей компашкой – в лес, на озеро! Костер, сосиски на огне, картошка… Лучшие воспоминания детства! А у тебя все в черных красках…

Левка махнул рукой и тут же нашел новый повод для черноты:

– А, вот еще! Новоселье! Прикинь, событие: получили наши советские люди квартиру. Свою, отдельную, через десять лет общаги или барака, когда друг друга уже возненавидели. Но не развелись, выстояли! Правда, квартирка говно, так себе квартирка: две смежные комнаты, та же малюсенькая кухня и пятый этаж без лифта. С тусклыми обоями и пластиковой мебелью. Да, и еще ковром, который рабочий коллектив ей к новоселью подарил. О, этот ковер! Огромная ценность, мечта всей маминой жизни. Такая синтетическая, красно-золотая и буро-зеленая ценность. И начинают наши советские люди ремонт, который вы тоже делаете вместе. Батя, мама, брат и сват, задвинув старые обиды, созидают новые, ремонтные. Спорят, ругаются, хлопают дверьми, но наконец заканчивают. «Красота!» – восклицает полумертвая советская мама, любуясь: жить одним, без дворников-детей-родителей. И вдруг понимают, что любовь их давно прошла. Ссорятся. Но все по-прежнему: работа, дом. Огород, банки. Огурцы да яблоки…

Левка внимательно посмотрел на Алену.

– Ну, ты поняла?

Она кивнула.

– И так всю жизнь, понимаешь? Я еще не рассказывал про работу. Скучную, нудную, а главное, бесполезную. Все эти НИИ, бюро, управления, ты думаешь, там что-то решается? Нет, есть и спецы, и асы, и таланты – все есть. Но вопрос – дают ли им проявить себя, дают ли развернуться. Про разговоры в курилке, вранье о куче баб и выигрыше в карты. Противно. Всем хочется выглядеть лучше, мужественнее, сильнее. А сами жалкие, нищие, в потрепанных костюмах с дешевыми сигаретами. И глаза – затравленные, как у побитых собак, жену боятся, начальника тоже. После работы – по пивку в соседней пивной. Пиво там полное говно, креветки воняют тухлятиной, но эти «смельчаки» бегут туда, чтобы утвердиться хотя бы в собственных глазах, они же свободные люди! А дальше, Аленький, старость. Болезни и старость. Дряхлость, мечты о пенсии и домике в деревне. И все, Аленка, жизнь кончается. А что в ней было, ну, если задуматься? Труд за три копейки, отдых для нищих и сплошные разочарования. Все.

– А ты уверен, что где-то по-другому? – усмехнулась Алена и тут же поправилась: – Да, немного по-другому: наверное, не так трагично. Жизнь обычного человека. Работа, семья, болезни… И, знаешь, ты удивишься, но денег всегда не хватает! Всем и всегда, понимаешь? И работа – та же рутина, и дача – тот же труд, если у тебя нет садовника и прислуги. А у обычного человека их, увы, нет. Так что зря ты так уверен!

– Я уверен, – повторил Левка упрямо. – Это совок, понимаешь? Даже у вас, в странах соцлагеря, разрешены мелкий бизнес и частная торговля, развито фермерство. В магазинах есть продукты, одежда и обувь. Ваши пенсионеры ходят в кафе, ездят по миру. У них человеческая жизнь, че-ло-ве-че-ская! Социализм с человеческим, заметь, лицом! А у нас все против обычного человека, все так, чтоб жизнь ему усложнить, а не упростить. Но есть, безусловно, элита. Та, которая и за границу, и в распределители, и на курорты. Про слуг народа вообще молчу – там своя жизнь и свои представления о прекрасном. Вот тебе и всеобщее равенство. За них не решают, какое количество кустов сажать на дачах! Вот скажи, ты носила сережки в школе? Красила ресницы?

Она улыбнулась.

– И сережки, и колечки. Даже волосы красила! И джинсы носила, представь!

– Вот я об этом, – кивнул он. – О маленьких, крошечных свободках. О, казалось бы, ерундовых, но собственных решениях, собственном выборе! И правильно, вы же живете не в тюрьме?

– Давай уедем в Чехословакию, – тихо сказала Алена.

Левка со вздохом махнул рукой:

– По сути, все то же, но обертка точно красивей.

Он помолчал, глядя в сторону, а потом вдруг закричал:

– Послушай! Я знаю, что рискую. Думаешь, из-за денег? Да брось! Их здесь и потратить-то негде! Ну, не каморка в Дагомысе, а «Жемчужина» в Сочи. Кабаки, тряпки у фарцы. Путевки в соцстраны, в ваши чехословакии. Квартира получше, кооперативная. «Жигули» последней модели. Все! Все, понимаешь? Я делаю это, потому что… – Он запнулся. – Потому что это жизнь. Адреналин, глоток воздуха, риск. Не пресная застывшая вчерашняя каша, не спитой бледный чай, не очередь в собственный сортир, не полный автобус, везущий тебя на постылую, за три копейки, работу, а жизнь. Фортуна, дерзость, авантюра! Шанс! Возможность почувствовать себя не таким дерьмом, как все. Не манной кашей, не трусом с опущенной головой, понимаешь? Ну, и деньги, конечно… Да, деньги. Они никогда не мешают. Деньги дают выбор, свободу. А иногда ее отбирают…

Уронив голову в ладони, он замолчал.

– А мы? – спросила она тогда. – Как же мы? Ну, если риск?

– А это твой выбор, – спокойно ответил он. – Я тебе все рассказал. Все, что ты должна знать.

– Подожди, – мягко возразила она. – Но есть же много хорошего! Театры, книги, музеи. Друзья. Огромная и красивая страна – езжай куда хочешь! Есть Ленинград, Рига, Владивосток! Великие реки, моря и горы. Есть жизнь, которую ты не хочешь замечать. Ты думаешь, где-то легче и проще? Ну да, в бытовом смысле легче и проще, согласна. Элегантней, удобней, радостней глазу. Но и природа глаз радует, и картины в музеях… Ты отрицаешь все это – или не хочешь замечать. Мне кажется, человек сам делает свою жизнь ярче и интереснее. А тебя манит то, что ты не очень себе представляешь…

– Ну да, – коротко хохотнул он. – Человек сам кузнец своего счастья! Это я уже слышал. Аленький, это ты, тепличное растение, не очень понимаешь. Ты, выросшая в хорошей семье с хорошим достатком. Ты, имеющая право поехать, куда тебе хочется! А знаешь ли ты, что за запрещенную книгу здесь дают срок? Знаешь, что Америку или Францию советский человек никогда не увидит? Я не говорю про крошечную прослойку творческой интеллигенции, чиновников и дипломатов! Но обычный, рядовой человек об этом и помыслить не может! А те, кто делает деньги, – сразу «цеховики», «спекулянты», «деляги»… Во всем мире есть слово «бизнес», согласна? А здесь его нет. Здесь за это дают хорошие сроки. Как и за высказанное мнение. Слышала такое слово – «диссидент»?

Алена мотнула головой:

– Нет, но догадываюсь.

Левка хмыкнул, потом помолчал и наконец задумчиво произнес:

– Знаешь, что самое ужасное? Советский человек не может распоряжаться своей судьбой. Жить как хочет. Ездить куда хочет. Читать что хочет. Смотреть. Одеваться как нравится.

Он усмехнулся, вспоминая.

– У нас в школе при входе стояла завуч и линейкой измеряла длину волос. У кого длиннее, чем положено, – вон в парикмахерскую! И однажды мы, старшеклассники, скопом обрились наголо, представляешь? Так что ты думаешь, их это устроило? Как же. Закатили скандал, что теперь мы похожи на уголовников! И снова выперли из школы – теперь всех, кто побрился! А у девчонок из ушей вынимали сережки. Крошечные такие девичьи сережки. Они их под волосы прятали, а те проверяли и вынимали. И не всегда нежно.

Алена бессознательно коснулась пальцами мочки уха.

– Ты скажешь: перегибы. А я скажу: тюрьма, – жестко продолжил Левка. – Я не хочу, чтобы моей дочери из ушей вынимали сережки, а моего сына выпирали из класса за то, что прическа не соответствует представлениям о норме. Не хочу жить по их правилам, понимаешь? Не хочу шептаться по кухням. Но больше всего я не хочу бояться.

Это Алена понимала. Не понимала она другого: где ее место в его жизни?

А ведь она тоже боялась. За него.

– Живи как все, – сказала она в ответ. – Не нарушая закон. Тогда не будешь бояться.

Как же он разозлился!

– Ты, законопослушная девочка из хорошей семьи! Что ты знаешь о бедности, что ты вообще понимаешь?

– Но ты же не борец с режимом. Ты не дис-си-дент, – по слогам выговаривала она трудное слово.

Алена знала, как борются люди. Знала про Гавела[3], про шестьдесят восьмой год и советские танки, вошедшие в Прагу. Знала про Яна Палаха[4] и Яна Зайица[5], вот они были борцами. Да, она жила в спокойной, благополучной стране. Но разве она виновата?

Ведь и Лев не выходил на площадь, не расклеивал листовки, не обличал власть. Он занимался своими делами и говорил, что именно так выражает протест. Но на борьбу с режимом это не тянуло.