7

На февральских каникулах половина общежития опустело. Кто уехал домой, кто в спортивный лагерь от института. Студенты побогаче – в пансионат.

По пустым длинным коридорам слышались редкие гулкие шаги оставшихся. Душевые и кухня были пустыми.

Наконец действительно наступила зима.

На улицах выросли долгожданные, выше человеческого роста, сугробы. Уставшие дворники чистили дорожки и, громко матерясь, проклинали снегопады.

Только детям было раздолье! Горки, санки, ледянки, лыжи и прочие зимние удовольствия. То и дело во дворах появлялись снежные бабы и снеговики всех калибров. Матери с трудом затаскивали отпрысков домой: счастливых, краснощеких и мокрых до самых трусов.

А верная Марина выгуливала свою беременную подругу, крепко держа ее под руку.

– Свежий воздух и здоровое питание – самое важное! – поучала она Алену. – Но еще важнее нервная система беременной женщины. Отсутствие стрессов и никаких отрицательных эмоций!

Под главной отрицательной эмоцией подразумевался Царев. Потому что Марина знала: стоит ей выйти на занятия или по делам, как Алена тут же побежит на «Коломенскую».

Иногда ей открывала Левкина мать.

Маленькая, сгорбленная, с косынкой на птичьей головке. Одетая в байковый халат непонятного цвета и разношенные тапки – огромные, видимо, сыновьи.

– Нету его, – бурчала она. – И не знаю, когда будет! Он мне не докладывает!

Презрительно хмыкала, но записки брала.

Отдавала ли она эти записки, кто знает. Но Алена была уверена: они тут же отправлялись в помойное ведро. И еще ей казалось, что согбенная тетка ее не узнает.

Но однажды та горько вздохнула:

– Опять ты!..

* * *

В мае собиралась приехать сестра, но Алена под любым предлогом ее отговаривала. Нет мест в общежитии, защита диплома, да и вообще она скоро приедет, вернется, зачем тратить деньги?

Данка обижалась, бросала трубки и впервые не поздравила сестру с днем рождения.

Родилась Алена в марте, накануне Женского дня, седьмого числа.

Подруги решили не отмечать. Просто купили торт, яблочный сок и бутылку вина для Марины и Гавриловны: та уж точно заявится.

Приехала Луцка – тощая, бледная, как всегда замученная. Ну да, диплом, показы в театрах… В общем, сплошная суета и нервы.

Гавриловна подозрительно косилась на Алену:

– Чего не пьешь? А крем с торта чего слизываешь?

Кажется, она обо всем догадалась и весь вечер буравила Алену строгим осуждающим взглядом.

Луцка ничего не заметила. Выпив рюмочку и съев чайную ложку торта, прилегла на кровать и тут же уснула.

С тортом не без удовольствия расправлялась Гавриловна, приговаривая: «Ай, хорош, ай, свежак!» Опьянев, она захрапела в кресле.

Алена с Мариной переглянулись и улыбнулись – хорош день рождения! Да уж, веселье так веселье…

– Невыносимое веселье, – грустно добавила Алена.

В девять вечера к ним постучали, и, вскочив, Алена бросилась открывать.

За дверью, на пыльном полу, лежал огромный букет розовых тюльпанов. Молодые, нераспустившиеся, с крепенькими твердыми головками, тюльпаны пахли весной. Алена расплылась в счастливой улыбке и уткнулась в прохладный букет.

Марина вздохнула, положила тюльпаны на подоконник, прикрыла их полотенцем и толкнула Гавриловну:

– Эй, охрана порядка! Хорош храпеть, стены трясутся! Иди, милая, к себе. А то хватятся и стуканут, а стукачок всегда найдется.

Сонная, растерянная и перепуганная Гавриловна заохала и, переваливаясь как утка, уковыляла к себе.

Букет она не заметила. Девочки выдохнули.

Луцка, маленькая и беззащитная, словно ребенок, по-прежнему крепко спала, и будить ее девушки не решились. Тюльпаны поставили в вазу, полюбовались на невозможную красоту, и Марина осторожно спросила:

– Думаешь, он?

Алена удивленно вскинула брови.

– А кто же еще?

Она порозовела и улыбнулась.

– Не забыл… Помнишь, как было на Новый год? Он так всегда. Нежданно-негаданно, сюрпризом. Я сердцем чувствую: скоро появится!

Марина кивнула и принялась убирать со стола.

«Ну да, кто же еще, – зло думала она. – Вот же скотина! Ни письма, ни записки. Кинул букетик – и люби меня дальше, иностранная дурочка! Так и будет нервы мотать. А что будет с Аленкой?»

Мелькнула подлая мыслишка – написать ее родителям, рассказать всю правду, а там уж пусть решают. Скорее всего, увезут, и правильно сделают. Добра от этого ждать нечего, одни беды, а дома она скорее его забудет. И он далеко, и другая обстановка, и семья, а скоро и ребеночек. Закрутится в хлопотах – и забудет.

Хотела Марина написать, ой как хотела… Но это было бы предательством. Понимала: если от самой близкой и верной подруги предательство, то как вообще жить в этом мире?

* * *

К концу марта живот (пока еще аккуратненький животик слегка поправившейся женщины) для особо внимательных стал немного заметен. Но подобрали широкий раскидистый свитер – мягкий, уютный, век бы не вылезать! А к свитеру полуспортивные фланелевые штаны: можно и на улицу, и на занятия, и в кафе. На теплую погоду купили широкую майку и рубашку. Сами расставили джинсы, поставив в поясе широкую резинку.

– На время прикрылись, – вздыхала Марина, – а дальше посмотрим! Что-нибудь да придумаем.

А про себя хмыкала:

«Что уж тут придумаешь… Попрет живот – ничем не скроешь».

Алена чувствовала себя неплохо, только все время хотела спать. Еще один пунктик, слава богу, был разрешаем: лопать руками, из банки, – чтобы стекало и капало, потому что так вкуснее, потому что ждать невмоготу. Квашеную капусту, за которой ходила раз в три дня на Черемушкинский рынок, брала по два, а то и по три килограмма. Соленые помидоры, вонючие мятые бочковые огурцы… Черный хлеб! Чтобы разламывать горбушку и обдирать румяные корки, добираясь до влажной кисловатой мякоти…

Разглядывая себя в зеркало, Алена видела, что до смешного распух нос и вздернулась верхняя губа. А на белоснежном лице – без единого прыщика! – расплылись три коричневых пятна, одно из которых обгоняло размерами трехкопеечную монету. Такое замазывай, не замазывай…

– Девка будет, – буркнула мимоходом Гавриловна. – Вот те крест, что девка!

Алена, опустив голову, проскочила мимо.

Догадалась, значит, старая стерва. А скоро и все остальные догадаются. Вот будет позор… Начнутся вопросы, сплетни, шушуканья по углам. В общаге не церемонятся. Может, снять комнату и съехать? Но в институт ходить надо, и защищаться придется. Как поет Маринка – от людей на деревне не скроешься. А общага ничуть не лучше деревни: глазастых, ушастых и языкастых доброжелателей навалом.

Маринка уговаривала отсрочить защиту. Такое возможно, тем более что диплом написан и оценен, репутация отличная, да и к иностранцам у нас всегда относились трепетно.

– Езжай домой, повинись! Что-то придумай! Ну, например, что твой любимый погиб, а ты осталась в положении. Родители простят, куда им деваться. Родишь, откормишь грудью и приедешь защититься. Лучший выход, Алена! И, по-моему, единственный. Дома, в своей квартире, рядом мама, сестра… И ты еще думаешь?

Алена, конечно же, думала. А вдруг Левка вернется?

Постучит в дверь, улыбнется и скажет:

– Привет, мой Аленький! Как ты тут без меня?

А потом увидит ее живот и присвистнет:

– Ни фига себе! Аленький, и ты молчала?

Она молчала! Ха-ха. Да она стучалась во все двери, била во все колокола, моталась к нему, писала записки, указала Гавриловне ловить его, если появится! Матери его говорила, что это письмо – страшно, жизненно важное, мол, вы уж, пожалуйста, передайте Леве! Вы не забудете? Большое спасибо! Правда, последнее – уже закрытой, точнее, захлопнутой перед носом дверью.

Да нет, при чем тут его странная мать? Надоела она ей своими визитами, просьбами, письмами. Сует в руку, что-то бормочет… А мать почти глухая, ничего не разбирает, но кивает и кивает, ага-ага, только чтоб эта дылда ушла поскорее.

– Ну что же ты не сказала? – повторит Левка и обидится.

Нахмуренный лоб, сжатые губы, озабоченный взгляд. Думает, что делать дальше. Да и так понятно, что делать: снять квартиру в тихом зеленом дворе, чтобы с коляской… С коляской! Эх…

Еще надо будет купить новую мебель. Новую, а не старье, что обычно в съемных, оставшихся после померших дедов и бабок. И непременно ремонт: его семья будет жить по-человечески. И, кстати, тянуть нечего, надо искать квартиру и делать все, что надо – сегодня, сейчас!

«Господи, в каких условиях живет его любимая и будущий ребенок! – подумает Левка. – Чертова общага!»

– Жди, – коротко бросит он. – Я скоро.

У двери обернется:

– И собирай вещи. Потихонечку, полегонечку, без усилий. Низко не наклоняйся, тяжелого не поднимай! Жди. Приеду, как только освобожусь, привезу тебе витамины.

А она замашет руками:

– Никаких витаминов, все у нас есть! И яблоки, и мандарины, даже медом соседки угостили! И свежие огурцы Маринка достала. И творог ем, хочешь, покажу?

Левка махнет рукой и исчезнет. Как ветер, туман, привидение. Призрак, сквозняк…

На прощание обернется и усмехнется:

– Жди, жена!

Жена. Он сказал жена? Или ей послышалось? Нет, слух у нее отличный.

– Жена. Жена! – повторяла мысленно Алена. – Же-на…

Потому что была уверена: так все и будет. Сама еще оценит, какой была умницей и провидицей, – никуда не уехала, никому ничего не сказала, а просто ждала. И дождалась!

Просто ты умела ждать, как никто другой…[2]

Эти стихи они учили еще в школе. И строчка запомнилась, врезалась в сердце.

А потом Левка заберет ее в красивую светлую квартиру и будет причитать: какой он дурак, что купил однокомнатную! Куда им теперь однокомнатная, когда скоро их будет трое?

В квартире будут светлые стены, шелковая полупрозрачная занавеска и мягкий приглушенный свет. Алена будет ходить в кружевном пеньюаре и ждать его – своего мужа. Разумеется, с ужином: расставленными тарелками, двумя свечками на маленьких блюдечках… В духовке будет томиться здоровенный, сочащийся ароматным соком большущий оковалок отличного рыночного мяса, потому что без мяса мужик не мужик. А в кувшине, в холодильнике, будет ожидать своей очереди вишневый компот, потому что он обожает компоты, а уж вишневый!

А она будет ждать. Ждать мужа. Потому что все женщины, во все времена и века, и в мирное время, и в военное, ждали любимых. Своих мужей. Му-жей…

Ну не просто же так он прислал ей на день рождения розовые тюльпаны! Он не забыл ее, он послал ей знак: «Я люблю тебя, жди».

Увы, это были фантазии, а в реальности все было по-прежнему.

Левки не было, а живот был. Маринка смотрела на Алену жалостливым тревожным взглядом, контролировала питание, выводила гулять. Ходила с ней в женскую консультацию и по-прежнему настаивала на своем: домой, в Братиславу, к семье. Другого выхода нет.

* * *

Однажды у института Алена столкнулась с Матеем.

Он обрадовался, был возбужден и словоохотлив. Алена слушала вполуха и делано улыбалась – она же была воспитанной и вежливой девушкой. Поняла, что он поступил в аспирантуру: занятий немного, а свободы прибавилось.

– Ну, еще пару лет, и защищусь. Вернусь с научной степенью, – торопливо рассказывал он, – а там… И жалованье приличнее, да и должность наверняка: московская аспирантура ценится.

Потом сказал, что собирается домой.

– Нет, ненадолго, на пару недель. Заболел отец, кажется, что-то серьезное, – погрустнел Матей.

Алена посочувствовала, пожелала отцу скорейшего выздоровления и собралась уходить.

– Тебе не надо что-то отправить своим? – спросил Матей, назвав дату отъезда.

«Четыре дня, – подумала Алена. – Пожалуй, успею. Маме бы „Столичные“ конфеты, но за ними надо в центр, а там еще очередь… Данка любит вафли с кислой начинкой, „Лесная быль“ – тоже дефицит. Что еще?»

Обещала подумать, поблагодарила за предложение и протянула руку, чтобы попрощаться…. Тут пальто распахнулось – и открылся прилично выпирающий животик, уже обтянутый когда-то просторным свитером.

Не отводя глаз, Матей смотрел на живот.

Алена разозлилась, смутилась, растерялась, запахнула пальто – и, кивнув, со всей силы дернула ручку тяжелой входной двери.

– Подожди, – поймав ее за руку, тихо сказал он. – А тюльпаны – они раскрылись? Мне обещали, что точно раскроются.

Она замерла. Отпустила дверь, и та глухо стукнула.

Алена медленно повернула голову, посмотрела на Матея и еле слышно, одними губами сказала:

– Раскрылись. Тебя не обманули. – И добавила: – Большое спасибо, они были прекрасны. И очень долго стояли…

Матей широко улыбнулся, радостно закивал и сказал, что будет ждать ее с передачкой.

– А если тебе тяжело, – отведя взгляд, сказал он, – напиши список, и я все куплю.

– Я подумаю, – ответила она и быстро пошла вперед.

Вперед, по Ленинскому проспекту, самой длинной улице Москвы. Бесконечному Ленинскому проспекту – широкому, светлому, просторному, с солидными красивыми домами, со множеством магазинов, перекрестков и кафе. С освещенными витринами, с желтоватыми, на длинных ногах, фонарями, липами и тополями, кустами сирени и жасмина, и всем, всем остальным…

Алена шла быстро, забыв, что ей нужно было зайти по делам в институт. По делам? Она и не помнила по каким… Она вообще ничего не помнила и не понимала. Только плакала, плакала, плакала…

На нее оборачивались, качали головами, усмехались, вздыхали с сочувствием – и шли дальше, у всех были свои дела и свои неприятности. А в молодости все проходит быстро. И у этой девчонки пройдет, как грибной дождик.

«Кажется, Маринка права, – думала она, постепенно успокаиваясь. – Но надо еще посоветоваться с Куклой. Правда, Луцку мало что волнует, она живет в своем мире… Однако посоветоваться надо, хуже не будет. Вдруг что умное да и придет в ее нетривиальную головку?»

Позвонила на вахту – и попросила передать.