7

– Ну как ты, Аленький? Не разочарована?

От этого Аленький она вздрогнула. Она сто лет как не Аленький. Для мужа она Алона, и это принципиально, ну а для всех остальных друзей из той жизни, Маринки, Луции, она по-прежнему Алена, Аленка. Но точно не Аленький.

Решила сделать вид, что не заметила.

– Нормально, – сухо ответила она и поспешно добавила: – У меня все хорошо.

– А что не гуляешь с семейством? Надоела столица, утомила?

Она испугалась. Ей-богу, испугалась – так, что руки заходили ходуном.

– А ты следишь за нами? В курсе, где мы и что?

– Не слежу: наблюдаю, – спокойно ответил он. – Хотя да, немного слежу. Но в самых мирных целях, чтобы все у вас было хорошо и чтоб без эксцессов. Москва город такой. Иногда с ним можно не справиться, ушибиться. И тогда появлюсь я.

– Скромненько, – усмехнулась Алена. – Теперь понятно, кто ты. Сплошной гуманизм и спасательные миссии, так? Ты Бэтмен!

– Никакого гуманизма, – хмыкнул Левка. – И какой из меня, прости господи, спаситель человечества? Ты меня знаешь. Просто вы… – он замолчал ненадолго. – Просто ты и дочь мне не чужие.

– До-о-очь? – нараспев произнесла Алена. Сердце забилось как ненормальное. – Позволь уточнить: у тебя есть дочь?

– Перестань, Аль, – он сразу сник, и голос сник, и шуточки-прибауточки закончились. – Ты думала, я не знаю про дочь?

– К тебе, Царев, – жестко ответила Алена, – моя дочь не имеет ни малейшего отношения. И глупо пытаться пробить меня на жалость и понимание. Ты как-то жил без нее шестнадцать лет? Надеюсь, не плакал. Вот и живи дальше. Кстати, а дети у тебя есть?

– При чем тут это? – Казалось, его удивление было искренним. – Есть – и что? Что это меняет? Есть сын пяти и сын восьми лет, и?..

– Я искренне рада за тебя. За вас. Ну и ты порадуйся за нас, Лева, господин инкогнито! У нас крепкая, очень крепкая и надежная семья. Она прошла проверку на все, что только можно. И дочь, моя дочь, не имеет к тебе никакого, уж ты мне поверь, отношения! И если ты… – от волнения Алена задохнулась, – если попробуешь, хотя бы просто попробуешь сунуться в нашу семью…

– И что будет? – беззлобно усмехнулся он. – Ты меня что, шантажируешь?

– Какое там шантажирую, – бессильно сказала Алена. – Тем более здесь, на твоей территории… Я просто прошу тебя. Просто прошу! Не трогай нас, а? Забудь и оставь в покое.

«С ним нельзя по-плохому, – вспомнила она. – С ним можно только по-хорошему. Просить, убеждать, но главное – не прогибаться. Он сразу это почувствует, и тогда…»

Что будет тогда, она старалась не думать.

– Нет, правда, Лева! Эля не знает про тебя, да и что я могла ей сказать? «Твоего отца посадили, и он не узник совести, а обычный спекулянт, деляга, фарцовщик»? Ты думаешь, эта информация ее бы обрадовала? Тебя никогда не было в ее жизни, и она счастлива. Ты можешь разрушить ее мир, ее покой, ее жизнь. Прошу тебя как мать, ну и во имя… Во имя того, что было. Потому что было… – тихо сказала Алена. – И я все помню.

– И ты считаешь, что я не имею права видеть свою дочь? Которую ты, кстати, без моего ведома увезла. Ты посоветовалась со мной, ты сообщила мне? Ты…

– Царев! – почти выкрикнула Алена. – Куда я могла тебе сообщить? В СИЗО?

– Хотела бы – сообщила, – ответил он сухо. – Не придумывай. Знаешь, когда я думал о тебе, первая мысль была, что ты другая. Вы, иностранки, другие. Вот русская баба: как бы она поступила, если б любила? Ну, во-первых, точно бы не сбежала и точно бы ждала. Приезжала бы на свидания, посылала передачки, писала письма. Даже поехала бы за мной, сняла комнату на поселении, родила бы и ждала меня там, все ближе. А ты? Как только узнала, что меня закрыли, – тут же сбежала. Вышла замуж и вернулась порядочной женщиной. Ловко. Классный план, и самое удивительное – он сработал. А со мной ты даже не попрощалась, не черкнула и пары строк, зная, как мне хреново. А я ждал, очень ждал. Хотя бы письма, письмишка, записки.

– И я ждала, – ответила она. – В руки так и не получила, а вот содержание его мне передали. «Скажите Ковачовой, чтобы она уезжала». Ну что, было? Было такое? Но знаешь, что меня больше всего возмутило? То, что ты назвал меня по фамилии. Ни Алона, – мол, передайте Алоне, – ни Алена, ни Аленькая. Ковачова. Передайте Ковачовой. Мне и передали.

– Что? – спросил он. – Это я написал? Передайте, чтобы уезжала?

Он замолчал.

Алена услышала, как щелкнула зажигалка. Как Левка затянулся, выдохнул дым и наконец сказал:

– Ты видела это письмо?

Алена растерялась.

– Нет… Мне передали.

– Кто? – коротко спросил он.

Алена замялась.

– Соседка.

Маринино имя произносить не хотелось.

– Соседка, – повторила она. – Ей его показали ребята, – ну, которые у тебя были, забыла, как их зовут.

– Не важно, – ответил Левка после минутного раздумья. – Не важно, как их звали. Важно, как звали ту соседку. И как ее звали?

Алена молчала.

– Я понял, – усмехнулся он. – Ее звали Марина. Я прав? Ну да, а кто же еще. Твоя верная подруга Марина. Алферова, кажется?

– Антипова, – еле проговорила Алена.

– А тебе не приходило в голову найти ребят и самой прочесть письмо?

Алена молчала.

– Ну да, ты права. Теперь-то какая разница… – глухо сказал он. – Ну и ее можно понять, эту Антипову. Подруга хотела тебя спасти. Спасла?

– Спасла, – хрипло сказала Алена.

– Ну и славно, – скрипуче рассмеялся он. – Цель достигнута, а средства… Средства не так уж важны.

– Я тебе писала, Лева. До получения твоего письма.

– Мне ничего не передавали, – мрачно ответил он.

В ответ Алена только вздохнула.

– А кому ты передавала письма? – вдруг спросил он.

– Твоей матери.

– Ну да, – сказал он. – Ты писала, мне не передавали. Я не писал, тебе передали. Но на словах, а письма ты не видела. Здорово, да?

Он рассмеялся.

– Теперь все понятно. Кто в этом участвовал – и кто надоумил тебя уезжать. Подруга уговорила, так?

– Уговорила, – согласилась Алена. – Она, эта подруга, еще отвезла меня в больницу на сохранение. И ухаживала за мной. Мы вместе сохраняли ребенка. А вскоре присоединился мой будущий муж. Приятель… Уговорил меня стать его женой и вернуться домой.

– И она же, твоя верная подруга, пугала тебя будущим рядом со мной и красочно расписывала жизнь на поселке. Ты приняла ее аргументы и… Свалила. Вышла замуж – и свалила.

– Да, – с вызовом ответила Алена. – Я приняла ее аргументы – и мы уехали! Я поняла, что не смогу жить там, понимаешь? Не смогу там растить ребенка, не смогу ждать тебя! Сколько – год, пять, десять? И что потом, куда мы вернемся? В квартиру твоей матери? И что будешь делать ты, Лева? Купишь костюм и устроишься на службу в научный институт? Или пойдешь преподавать в школу? Кстати! Ты ведь так и не окончил институт? Или я что-то путаю? И сейчас ты хочешь увидеться с дочкой, рассказать ей нашу историю, – где, по твоему представлению, все испортила я, а ты был несчастный, униженный и одинокий? Так все и будет, верно? Именно так ты видишь ту ситуацию? Я чуть не потеряла ее тогда… Да у меня вообще не было никакой картины будущей жизни! Даже предположительной! И ты мне предлагал рисковать своим ребенком?

– Я ничего, если ты помнишь, не предлагал. Потому что не мог ничего предложить. Недостроенная однушка в Чертанове пошла на адвоката, жить с моими не вариант, я понимаю. Оставалось одно: жить в домике лесника, помнишь? Но вам одним, в глухом лесу… Тоже не вариант. Вот я и написал тогда: «Делай, как посчитаешь нужным, решение за тобой». И просто надеялся. Но письмо тебе не отдали. Ведь не отдали, Алена?

– Не отдали, – помолчав, ответила она и тут же быстро заговорила: – Послушай, теперь ты хочешь сделать меня виноватой? Меня, Маринку, кого еще? А, ну да, моего мужа! Как же, воспользовался ситуацией! Нет, Лева, не так! Они, Марина и Матей, меня спасали, понимаешь? И я знаю, что была права! Вот только от мук совести и страданий это не избавляет… Да, – опомнилась Алена, – а как ты узнал, что мы согласились приехать? И вообще: как ты узнал?

Левка рассмеялся. Долго, пару минут, клокотал своим странным, немного пугающим смехом. Чуть скрипучим, с хриплым покашливанием.

Она вздрогнула.

– Я сказала что-то смешное?

– Нет, – ответил он, отсмеявшись. – Ты сказала наивное. Ты мне всегда казалась наивной, Аленка. Немного смешной и наивной, и очень благополучной девочкой из благополучной сытой страны. Я всегда удивлялся, когда вас, иностранцев, – таких необстрелянных, таких непривычных к трудностям, – родня засылала в Советский Союз. Все думал: у вас что, нет высших учебных? Особенно девочек мне было жалко. Из комфорта – и в нашу общагу? Это большое, надо сказать, испытание. Ты не Маринка из северного поселка и не Танька из-за Урала. Но, странное дело, – вы быстро осваивались, приспосабливались и отлично вливались в нашу нелегкую жизнь! И вам эта жизнь очень нравилась, правда? Нет, кто-то ныл, не выдерживал, уезжал. Но многим нравилось здесь, в совке. Здесь было то, чего не было дома. Свобода, что ли? Не знаю. И ты быстро привыкла. Но ты же не парижанка, верно? Да и не было здесь парижан.

Алена почувствовала, что он улыбнулся.

– Для таких, как твоя Марина, Москва была Эверестом, несбыточной мечтой. Москва! Столица нашей родины. Но и тебе она нравилась, правда? Но вы были из соцлагеря, это дело упрощало. А для наших друзей, – он иронично хмыкнул, – из стран третьего мира – здесь было Эльдорадо.

Левка ненадолго замолчал.

– Как я узнал, говоришь? Ну а как ты, Аленький, думаешь? Кто это придумал, кто финансировал, кто рассчитывал на то, что ты приедешь?

– Шутишь? – недоверчиво усмехнулась она. – Прямо так и знал, что я приеду? Да я и не собиралась. Муж уговорил. Дочка. Он столько рассказывал ей про Москву, что она заранее была очарована. А я не хотела, вообще не хотела. Видишь ли, мои самые лучшие воспоминания были стерты, уничтожены, сожжены после последних событий. После твоего поведения. После этого «Передайте Ковачовой».

Громко сглотнув, Алена замолчала.

– Так что не ври, что был уверен. Кто ты, Лев Царев? И чего я не знаю?

И Алена стала слушать затянувшееся молчание.

Снова щелкнула зажигалка, Левка глубоко затянулся и наконец ответил:

– Я, Алена, не из тех, кто сидит в президиуме и демонстрирует костюмы от «Брунелло Кучинелли» и туфли от «Сантони». Мне на это, прости, насрать. Я с удовольствием хожу в старых джинсах и кроссовках. Когда надо, мне есть что надеть.

Он коротко хохотнул.

– Не хуже, чем у тех, кто этими костюмами страшно гордится. И машины у меня есть, и все остальное. И имя в известных кругах. Но у меня нет, увы, важной должности, и в списках «Форбс» я не значусь, мне это не нужно.

– Ну да, а главное – скромность, – усмехнулась Алена. – Это я поняла.

– Как хочешь это называй. Можно и так. Мне это не нужно, лишние хлопоты. А что до понтов… Ты помнишь это слово? Еще в юности я изжил эту слабость. Тюрьма научила – и умные люди. Сиди тихо и делай свое дело. А как это назвать – да какая разница? Ну, поняла? – спросил он и снова затянулся сигаретой.

– Пытаюсь, – вздохнула Алена. – Ты что-то типа теневого босса теневой экономики, так?

Усмехнувшись, он ответил:

– Скажем, человек с большими возможностями. Тот, кого боятся и уважают, так понятнее? Поэтому я и придумал всю эту фигню. То есть придумал не я, я допридумал. Встречи эти случаются примерно раз в пять-шесть лет, и, если добавить бонус в виде оплаты билетов и половину стоимости хорошего отеля, плюс билеты в театры – в «Современник», «Ленком», в Оружейную и Грановитую палаты, то вы, иностранцы (большие, заметь, любители халявы и скидок, бонусов и привилегий), подпишитесь на это легко и с удовольствием. Без обид. Я не прав?

– Обобщаешь, – ответила Алена. – Хотя в целом… И что, ты, великий и могучий, следил за нашими действиями?

– Ну, не я. Мои люди, – скромно ответил Лев.

– Я не собиралась лететь, – сказала Алена. – Меня уговорили.

– Но ты прилетела, – констатировал он. – Это и было моей целью.

– Странное чувство, – сказала Алена, – и малоприятное. Знать, что за тобой следили.

– Не преувеличивай, – хмыкнул Царев. – Мы отслеживали, а не следили. Подтвердили ли вы приезд, сколько взяли билетов. Кстати, вы всем довольны? Отелем, сервисом? Я хотел организовать машину с водителем, но подумал, что это будет слишком навязчиво. Тем более что с такси проблем нет.

– Спасибо, – сухо сказала она. – Все отлично. На высшем, так сказать, уровне. Можешь не волноваться.

– А я не волнуюсь, – рассмеялся он. – Я знаю своих сотрудников. Я в них уверен. Кстати, билеты в Большой лежат на ресепшен. Балет. Мне показалось, балет интереснее оперы. Или хочешь на оперу?

– Спасибо, – повторила она, – большое спасибо. Все отлично, балет лучше оперы, по крайней мере для девочки.

– У тебя есть какие-то просьбы? – осторожно спросил он. – Любые, ты не стесняйся.

– Какие просьбы, о чем ты! – возмутилась она. – Разве я из тех, кто по просьбам?

– Я тоже не из тех, – вздохнул Левка. – Но у меня просьба есть.

Кажется, Алена понимала, что это за просьба.

– Ты хочешь увидеться с дочерью? – хрипло спросила она.

Помолчали.

– Кстати, а почему ты не пришел на вечер? – прервала молчание Алена.

– Я там был, – усмехнулся он. – Только в костюме человека-невидимки.

– Вот как… То есть ты нас видел, а мы тебя нет?

– Угу, – развеселился он. – Именно так… И да, мы не закончили с просьбой.

– Нет, Лева. Нет, – быстро ответила Алена. – Это невозможно. Ты должен меня понять и принять это за непреложную данность. Элишка обожает отца. Если она узнает правду… Тебе же не безразличны ее чувства?

– Я не прошу представления. Я – твой старый знакомый, друг юности, коллега. И я пригласил вас на ужин. Тебя, ее и твоего мужа. Такой вариант тебя устраивает?

Она тяжело вздохнула.

– Нет, Лева. Совсем не устраивает. А ты подумал о моем муже?

– Приходите без мужа, вдвоем, – раздраженно ответил он. – Что в этом такого?

Алена почувствовала, что ее трясет. Дрожат ноги, мелко трясутся руки. Лоб покрывается холодной испариной. А главное – силы. В один миг они покинули ее, в одну секунду. Она поняла, что не сможет встать, дойти до туалета, налить воды.

– Прошу тебя, – зашептала она. – Нет: умоляю. Не дай мне пожалеть о том, что мы приехали. Я тебя не о многом просила, Левка! А сейчас очень прошу! Не унижай меня, умоляю! Я больна, я валяюсь, как тряпка. Я просто не поднимусь, понимаешь? Не умоюсь, не оденусь, не дойду. Прошу тебя… Все было прекрасно! И еще билеты в Большой! Элишка мечтала увидеть Большой! Но только… – Она почувствовала, что начала задыхаться. – Только не это, я тебя очень прошу!

– Господи, Аленький! Да успокойся! Не нервничай, слышишь? Да неужели я пойду против тебя, наврежу дочери? Да если бы я хотел!.. Ты понимаешь, что долететь до Братиславы не так уж сложно. И найти одиннадцатиклассницу по фамилии Елинекова… Я просто хотел сделать ей подарок на шестнадцатилетие. Подарок в виде поездки. Но как это сделать? А тут узнал, что собирают выпускников, ну и подсуетился, поучаствовал, сделал так, чтобы вы приехали. И у меня получилось. Что я сделал плохого, Алена?

– Царь! – прошептала Алена. – Не сейчас, умоляю! Ты сделал все хорошо, у тебя получилось. Но пожалуйста, не мучай меня, мне очень плохо!

Алена нажала отбой и отбросила телефон.

Сердце стучало в горле. Все правильно, с ним не может быть по-другому. Он всегда делал то, что хотел. И брал то, что хотел. Тогда! А что говорить про сейчас? Бежать, надо бежать. Срочно менять билеты и уезжать. Ночью, рано утром, и черт с этим Большим! Со всеми его благами и бонусами!

«Какая я дура, господи! Зачем мы приехали?»

– Что с тобой? – слышалось из телефона. – Чем ты больна? Сейчас будет врач, слышишь? И наплюй на страховку!

Не выключила.

Слабо нажала на кнопку. Она потянулась за телефоном, поднесла его к уху и тихо сказала:

– Не надо. Какой-то вирус или простуда… Все есть, муж был в аптеке. Да пью я, пью все, что надо! Все, Лева, все. Я очень устала. Матерь Божья! – заплакала она. – Зачем ты появился в моей жизни! Зачем ты опять появился?

– Я у твоей гостиницы, Аленький. Выйди, прошу тебя. Выйди на одну минуту. Я просто гляну на тебя, в последний раз, честное слово. Просто посмотрю. Я принимаю все твои условия. Не видеться с дочерью, никогда не объявляться, не пытаться найти с ней контакт, никогда не искать ее, если ты сама не решишь ей признаться. Я мог бы – и очень бы хотел – помогать ей. Как понимаешь, возможности у меня есть. Учеба в любой стране мира, квартира, машина, безлимитная кредитка. И взамен ничего, клянусь, ни-че-го! Я больше не побеспокою тебя, вас, и ничего не попрошу взамен. Я просто посмотрю на тебя и отдам подарок для дочки. Ну скажи, я имею право хотя бы на это? А ты решишь сама, когда ей отдать мой подарок, сама придумаешь, откуда он взялся. Мне не так важно, чтобы она знала, что он от меня. Мне хотелось бы, чтобы она это носила, чтобы он был у нее, ну как бы, прости за сентиментальность, частица меня. Это много? Это то, что невозможно выполнить? Поверь, я не многих людей просил об одолжении. По пальцам пересчитать. Но сейчас прошу, представь… – Он усмехнулся. – Представь, что я стою перед тобой на коленях!

Он хрипло рассмеялся.

– Что, сложно? Мне тоже… Я жду тебя, Аленький. Жду в машине внизу. Пять, ну десять минут, не больше. Все. Я жду.

Теперь она сильно нажала кнопку отбой и два раза проверила. Отключила.

Она бессильно откинулась на подушку и провалилась в темное забытье. Матерь Божья, как же ей плохо!

Потом встала. Держась за стены, дошла до ванной, умылась, кое-как причесалась и внимательно посмотрела на свое отражение. Ну и видок. В гроб краше кладут, как говорила Маринка. Запавшие глаза, бледность, отдающая в синеву. Синяки под глазами, Не синяки – чернота. Бледные сухие губы, торчащие скулы.

Алена взяла дочкин блеск для губ и провела кисточкой по губам. Облизнула их. Блеск был липкий, противный и сильно пах какой-то невыносимой карамелью. Гадость. Провела щеткой по сразу опавшим, поникшим и тусклым волосам.

– Ну что, стало лучше? – спросила она себя и грустно усмехнулась. Куда там…

На ней был домашний костюм – серый, с зеленым кантом, в самый раз, под «чудесный» цвет лица.

С трудом она влезла в кроссовки, но шнуровать не было сил. Задышала тяжело, хрипло, но поднялась. Еле влезла в рукава куртки и замерла перед зеркалом.

Куда, зачем? Он молчал столько лет! Знал и молчал. Молчал и тогда, когда ей было плохо. Очень тяжело и очень плохо. Потом этот цирк с этой поездкой! Ну надо же, какой креатив! «Иначе бы ты не приехала»! Заманил в ловушку, разыграл из себя брошенного и несчастного, ее отъезд расценил как предательство: вот вы какие, чужеземные бабы! Пока он, бедный, погибал, гнил в застенках. И она должна была гнить и погибать. Вместе с дочкой. А по-другому не любовь. Она просто расчетливая иностранная тварь – выскочила замуж, прикрыла стыд, всех обманула и слиняла, прикрываясь животом. И все у нее хорошо, никакого несчастья. Жизнь прожила как по писаному, он следил. Следил своим незримым оком, контролировал. Ее и, главным образом, дочь: все ли в порядке, сыта ли, одета? Хорошая ли у нее мать?

«Просто увидеть, в последний раз посмотреть»!

«Ты же видел меня, Царев. Ты наблюдал за нами, за моей семьей из своей секретной комнаты! А ты плохой сценарист, Лева. Плохой. Куда бы эффектнее было выйти там, на вечере, объявиться, показаться, представиться. А, ты не хотел влезать в мою жизнь бестактно и грубо, я поняла! Ты разыграл по-другому. Но что-то пошло не так, да? Вот чувствую, что не все у тебя получилось. Не так, как ты запланировал.

И дочку, ну надо же, тебе не представили, и ужин со старым другом не получился. И я, – ну какая же дура, еще и заболела! В общем, сорвалось. Сорвался красивый спектакль о благородном Робин Гуде, о графе Монте-Кристо, которого предала возлюбленная. Да все предали, о чем говорить».

Алена даже не поняла, в какой момент внутренний монолог перешел во внешний. Будто сменился кадр после жесткой монтажной склейки – бац! – и она говорит что-то в трубку. И долго еще непонятно, кому на самом деле: ему – или самой себе. Наверное, снова температура…

– А ты, бедный, любил меня всю жизнь, да, Лева? Любил и страдал. Только знаешь, я этого не чувствовала. Совсем не ощущала, понимаешь? А знаешь, что ощущала? Что я тебе нужна иногда, когда… Да нет, речь не о сексе, с этим у тебя проблем наверняка не было. А для чего я была тебе нужна, Лева? Просто знать, что тебя любят. Любят и ждут. Всегда, в любую минуту. И дурочка эта готова бежать за тобой, только свистни. Когда удобно тебе. Ты и свистел. А она и бежала, не задумываясь.

Да, снова температура, и все равно непонятно, почему она стоит у зеркала, опираясь на дверной косяк, и говорит, говорит… Все, что хотелось высказать все эти годы.

– И еще, полагаю, тебе было приятно, что твоя девушка иностранка. Вы, советские люди, всегда относились к иностранцам с благоговением. Словно мы из другого теста. Не отрицай. Может, и были у тебя чувства, не спорю. Чистая девочка, ты у нее первый мужчина… Влюблена в тебя, как кошка, смотрит в глаза, ну и готова на все. Ты был уверен. А оказалось, что не на все. Оказалось, что не такая уж дура, да? О своей шкуре подумала, в первую очередь о своей. И какая эта любовь? А декабристки? Но ты решил, что надо быть благородным, выглядеть красиво, загадочно. А что, средства есть, – да все есть, ты ж на коне! На белом коне с золотой упряжью, верно? Вот и пусть видит, дура иностранная, что потеряла. Пусть видит, от кого сбежала. Пусть знает.

Возможно, в этот момент Левка действительно выглядывал из приспущенного окна белого дорогого автомобиля. Смотрел на гостиничные окна, пытаясь вычислить, в каком из них следует искать силуэт Алены.

– Это не красивые жесты и не красивая игра, Лева. Это месть. Признайся: держал в голове? Было обидно? Вот и пришло время ткнуть носом эту. Конечно, обидно, еще бы! Сбежала – да еще и замуж выскочила! И, кажется, не пожалела, прожила счастливую жизнь. Это самое обидное, что не пожалела, – выдохнула Алена и какое-то время молчала.

Левка молчал тоже.

– Ты хотел красивого финала этой давней истории. Ну и ткнуть побольнее заодно, разумеется. Ты все прошел, про это и говорить страшно, – но остался человеком. Даже разбогател, хотя и не это главное. Главное – стал влиятельным. У тебя власть. Власть над людьми. Что может быть слаще? – усмехнулась Алена. – Кто ты, Царев? Чиновник? Вряд ли, это ты всегда презирал. Ты точно имеешь вес. Вор в законе, третейский судья, крупный решала, теневой бизнесмен? Кто-то из них, не разбираюсь, но не сомневаюсь.

Царь слушал, смотрел на окна и курил. Молча, даже не пытаясь спорить.

– Сначала все шло как по маслу, да, Лева? И дурочка эта согласилась, приехала. Бабье любопытство, – ты на него и рассчитывал. И на бал пришла. А потом, когда ты должен был эффектно выйти, все сорвалось. Ну да ладно, – зло выплюнула Алена, – переживешь. Тоже мне горе. Но ты ненавидишь незавершенные дела, я это помню. Решил завершить? Завершить и просто выкинуть прочь эту историю. Она бы давно забылась, не о чем и говорить. Но обида, обида! Предательство. Разве это забудешь? И ты, даже при всей твоей бурной и насыщенной жизни, нет-нет да вспоминал, верно? Такой незакрытый гештальт, мне это знакомо.

Алена перевела дыхание и прислушалась: то ли к трубке, то ли к себе.

– И еще одно, кроме предательства, – продолжала она. – Дочка. Родная кровь. Ты рос без отца, ты все про это помнишь. Да, дочка. А значит, надо поставить точку. Дочка-точка, стишок…

Левка начал что-то говорить, но Алена быстро перебила его:

– Нет, Лева. Я не спущусь, уж прости. Не получится твой красивый финал. Сорвалась режиссерская задумка. Потому что нет больше той дурочки, глупой девицы. Кончилась. И твои манипуляции закончились, господин Карабас-Барабас.

Только сейчас Алена заметила, что говорить уже не так трудно: дыхание выровнялось, пульс унялся, даже жар, кажется, наконец начал спадать. Тогда она поняла, что все делает правильно.

– И еще, Лева. Ты не расстраивайся. Я тебя очень любила. Долгие годы любила. И помнила. А сейчас все прошло, извини. Так получилось. Невозможно всю жизнь носить обиду и боль… И еще… – Она помолчала. – Я вышла замуж не по любви, это правда. Но потом я полюбила своего мужа. Потому что было за что любить. Он не причинял мне боли, он старался приносить покой и радость. А со временем это начинаешь ценить. Со временем и с опытом, Лева.

Алена нажала отбой и тут же ощутила дикую слабость. Она скинула кроссовки и бросила на пол куртку, открыть шкаф и повесить не было сил.

Зашла в комнату и упала на кровать. Закружилась голова. Да ерунда, это от слабости. Сейчас все пройдет. Вообще все пройдет. Когда-нибудь…

И она уснула.

Сколько она проспала? Кажется, не больше часа.

Проснувшись, глянула на телефон – тишина. Странно, что не звонил муж. Очень странно. Наверное, не хотел ее будить. Не может же быть, что он не волновался, это не про него. Просто не хотел беспокоить.

Очень хотелось в туалет. И пить. Алена облизнула сухие губы, нашарила бутылку воды, отпила, не открывая глаза. Перевернулась на бок и снова начала засыпать. Бессилье, полнейшее бессилье.

Разбудил ее стук в дверь. Алена осторожно сползла с кровати, качаясь и держась за стену, очень медленно дошла до двери и спросила:

– Матей, это вы?

Ей не ответили.

– Кто там? – спросила она. – Что вам нужно?

– Это я, – услышала Алена голос Левки.

Она привалилась к стене.

– Я принес тебе еду и лекарства. И еще подарок дочери.

– Я не открою, – сказала Алена. – Оставь все под дверью.

– Хорошо, – покорно ответил голос. – Я ухожу. Прощай, Аленький.